Последний часовой - Ольга Игоревна Елисеева

Шарлотта осторожно приоткрыла папку. Там лежали разрозненные листочки, верно, представлявшие подобие дневника, но не сшитые между собой. А кроме них, россыпь записок на небольших клочках синеватой бумаги. На нее повеяло слабым запахом фиалки. Несколько засушенных цветов виднелись между страницами.

Александра испытала мгновенное чувство стыда.

– Ты это читал?

– Нет, я собираюсь хранить эту чепуху вечно!

Ответ был дан невпопад, но точно указывал на дальнейшие намерения императора.

– Откуда это у тебя?

– Привезено из Белева. Матушкой. Руки не доходили.

Значит, вдовствующая императрица знает? Впрочем, она знала всегда. Шарлотта порой ловила смутные разговоры о прежних грехах супруги покойного государя. Но, положа руку на сердце, не верила. Слишком несчастной, одинокой, оставленной казалась Елизавета. А кроме того… правдивой. И чистой. Очень чистой в своем страдании. Александра могла бы поверить только ей самой. И вот…

– Что ты намерен делать?

Никс насупился.

– Елизавета просила уничтожить после нее все бумаги. Я, право, колебался. Но теперь, после знакомства… не вижу иного выхода.

– А что говорит maman?

– Считает, что мы должны. – Николай выразительно взглянул на пустой камин.

Александра с опаской потянула на себя один из листков. Почерк был мужским, весьма твердым. «Мой друг, мой Бог, моя Элиза, я обожаю тебя!» Кровь бросилась молодой женщине в лицо. «Я умоляю луну не светить сегодня ночью. Тогда, Господи, дай сбыться моему счастью, я взберусь по камням стены, и два часа перед рассветом наши». Возмущению Шарлотты не было границ: как такое могло случиться? В ее семье? Но, увлекаемая потоком чужих чувств, она уже не могла оторвать глаз. «Дорогая Элиза, прошу тебя, не меняй время твоей прогулки. Это может встревожить императора. Я что-нибудь придумаю и окажусь в парке в обычный час». «Не бойся, меня никто не видел, но я поломал цветы под твоим окном». Далее шли чудовищные любовные заверения: «Если я тебя чем-то обидел, прости. Когда страсть поглощает нас целиком, мы мечтаем, чтобы женщина уступила всем нашим желаниям, отдала все, даже более ценное, чем жизнь».

Кровь застучала у Александры в висках, и она обеими руками отодвинула от себя записки. Нет! Невозможно! Нестерпимо! Человек, писавший такое, питал к Елизавете Алексеевне настоящую страсть. Любил в ней женщину, забыв об императрице. Обращался на «ты», называл своей «маленькой женушкой». «Я привык к этому и не могу смотреть на тебя иначе. Порой мне кажется странным недоразумением, что я карабкаюсь к тебе в окно и должен изображать любовника, в то время когда между нами все так ясно и просто: ты, наш будущий ребенок – моя семья».

– Вообрази, что мы сохраним письма, – прозвучал над ухом Александры голос мужа. – Кто-нибудь наткнется. И вот история, известная только по слухам, получит подтверждение. Недостойные поступки членов императорской фамилии и без того поколебали в подданных любовь к трону.

Конечно, она была с ним согласна. Всегда и во всем. Но ее глубоко взволновало прочитанное. Негодование мешалось с жалостью. Бедные люди!

– Елизавета, между прочим, показывала это Карамзину. – Никс посчитал нужным поставить жирную точку в колебаниях жены.

Александра ахнула. Возможно ли? Какое бесстыдство! И почему именно Николаю Михайловичу? Всегда сдержанному и благородному!

– Она намеревалась отдать их ему на хранение, – продолжал муж. – Ну зачем это?

Александра пришла в ужас. Вести записи своих заблуждений! Поверять их третьему лицу! В поступках Элизы таилась непостижимая дерзость!

– Не говори Элен, – предупредил Николай о жене младшего брата. – От нее все скрывают, она слишком молода.

По совести, Шарлотта была бы рада, если бы и от нее скрыли правду. Легче оплакивать идеальный образ. Свет видит в покойной жертву. Между тем Ангел так страдал!

– Неужели и те, кто придут после нас, не будут судить справедливее? – воскликнула молодая женщина. – Тоже обвинят государя? Если письма уничтожить, Елизавета так и останется кладезем добродетели.

Муж покусал губу.

– Мне это не приходило в голову. Пойти еще посоветоваться с maman?

Александра кивнула. Она заранее знала исход – записки обречены. Но, повинуясь неясному чувству, чуть только дверь за супругом закрылась, схватила карандаш, вытащила из секретера свой дневник, распахнула наугад и принялась торопливо переписывать бесстыдные послания. Потом, заслышав шаги за стеной, выдернула несколько не сшитых листков с почерком Елизаветы, сунула в свою тетрадку и заперла обратно в шкаф.

Впервые в жизни она делала что-то втайне от Николая. Ее сжигал стыд. Когда дверь снова отворилась, Александра имела вид девочки, разбившей любимую мамину чашку. К счастью, муж был слишком озабочен.

– Maman считает, что в любом случае признания Элизы навлекут еще больший позор на голову нашего Ангела.

– Ах, – выдохнула молодая императрица. – Несправедливо. Но ради него… А кто был тот человек?

Никс сел на стул и согнулся так, словно ему переломили спину.

– Офицер-кавалергард. Некий Охотников. Она хранила письма в тайнике, в шкафу, где лежал портрет и вещи ее умершей дочери. Вероятно, в знак того, что именно он был отцом ребенка.

Супруги молчали. Давняя история не была для них тайной. Но одно дело слышать краем уха, а другое – убедиться своими глазами.

– Давай сожжем их сейчас же, – предложил Никс.

Александра кивнула.

– И давай поклянемся, что мы никогда…

Потрясенные до глубины души открывшимся нечестьем, счастливые собственной участью, они искренне осуждали Елизавету в глухоте любящих сердец и не могли представить, при каких обстоятельствах изменили бы друг другу…

* * *

Санкт-Петербург.

Александр Христофорович умел ждать долго. Наконец был схвачен печник с целым ворохом угрожающих записок в шапке. Читать он не умел и повинился, что грамотки ему дал знакомый фельдфебель Яков Протопопов, что с Литейного. «Живет у самого графа», – понижая голос, сипел мужик. За целковый в день он рядился оставлять цидулки под коврами, на каминных полках, за стрелками часов. Одну затейник даже наколол на лук Амура, поддерживавшего хрустальную жирандоль.

Печника закатали на вечное жительство в Олонецкую губернию. Там тоже печки нужны. Фельдфебеля же арестовали и посадили на дворцовую гауптвахту.

– Он, конечно, не сам придумал, – сказал царю Бенкендорф.

Николай кивнул.

– Этот человек – любимец графа Аракчеева, – настаивал генерал-адъютант.

Император поднял на собеседника глаза. Чего от него хотят? Заточить Змея в Петропавловку? Было бы справедливо.

– Как вы полагаете, зачем ему это понадобилось? – вместо ответа спросил государь.