Невероятное путешествие мистера Спивета - Рейф Ларсен

Голова у меня еле-еле торчала над кафедрой. Заметив это, президент принес низенькую подставку, что вызвало в аудитории шелест и смешки. Я послушно вскарабкался на нее и вытащил из кармана смятый листок бумаги.

– Всем привет, – сказал я. – Меня зовут Т. В. Спивет. Меня назвали в честь Текумсе, великого военачальника шауни, который пытался объединить все индейские племена, но был застрелен американскими солдатами в битве на Темзе. Мой прапрадед Терхо Спивет, приехавший из Финляндии, взял себе это имя по приезде в США, и с тех пор в каждом поколении кто-нибудь да носил это имя, так что иногда, произнося «Т. В. Спивет», я чувствую внутри себя предков. Так я чувствую в себе Т. Т., и Т. Р., и Т. П., и даже Т. И., моего отца, который на меня совсем не похож, – всех их я ощущаю в своем имени. Может быть, где-то там в глубине толкается и сам Текумсе, недоумевающий, почему род финно-германских фермеров вдруг взял его имя. Но, конечно, я не думаю о предках совсем уж каждый раз, как произношу свое имя, особенно когда произношу его быстро, например, по телефону: «Алло, это Т. В.» – или как-нибудь еще в том же роде. Если б я только и делал, что думал о своих предках – Бог мой, это было бы просто нелепо. – Я чуть помолчал. – Подозреваю, теперь вы гадаете, что означает мой второй инициал.

Я слез с подставки и подошел к экрану у меня за спиной. На нем высвечивалось огромное смитсоновское солнце. Сцепив большие пальцы я попытался в меру своих способностей изобразить тень воробья, как когда-то показывал мне ее Два Облака.

– Отгадаете, кто это? – спросил я без микрофона. Люди в зале зашевелились. Я прищурился и увидел, как Джибсен беспокойно ерзает на стуле. Глаза его умоляли: «Что ты делаешь? Боже правый, пожалуйста, не подведи».

Посмотрев на тень, я увидел, что она вообще ни на что не похожа. Ей недоставало трепетной жизни существа, которого Два Облака создал на стенке вагона в Покателло.

– Это такая птица, – пояснил я, начиная нервничать.

– Сокол! – выпалил кто-то.

Я покачал головой.

– Сокол ведь не начинается на «В». Разве что вечерний сокол. Но нет, второй мой инициал не обозначает вечернего сокола.

Какая-то женщина в зале засмеялась. Все расслабились.{178}

– Это воробей! – выкрикнул чей-то голос из дальнего конца зала. Звучал он невероятно знакомо. Я попытался, сощурившись, разглядеть, что там за светом огней, но увидел смокинги и вечерние платья.

– Да, – подтвердил я, лихорадочно роясь в памяти, чтобы сообразить, откуда я знаю этот голос. – Текумсе Воробей Спивет. Отличная догадка. Мне кажется, воробей – мое тотемное, оберегающее животное. Наверное, среди вас есть много орнитологов, и они могли бы рассказать про воробьев, и мне это понравилось бы.

Я сделал глубокий вдох и продолжил:

– Наверняка вы все ужасно умные и недаром заслужили свои докторские степени или что там еще, так что мне нет смысла пытаться рассказать вам что-то, чего вы не знаете, потому что сам я закончил всего-навсего седьмой класс и знаю куда как меньше, чем вы. Но сегодня я хотел бы вам сказать – помимо своего имени – три вещи.

Я поднял первый палец, прищурился, глядя на ближний ко мне ряд, и показал им палец. Джибсен улыбнулся мне и тоже поднял палец. Кто-то повторил этот жест – и вот уже вся аудитория сидела, поднимая пальцы перед собой. По залу прокатился шорох – я представил себе, как в воздух одновременно взмывают триста девяносто два пальца.

– Первое, что я хочу вам сказать – спасибо за то, что вы разрешили мне говорить и за то, что не отменили мою награду из-за того, что я оказался чуть моложе, чем вы могли ожидать. Я часто бываю моложе, чем и сам-то рассчитываю, но это не мешает мне выполнять свое дело. То, что я сейчас здесь, в Смитсоновском институте, для меня – сбывшаяся мечта. Я всегда мечтал оказаться тут, ощутить дух этого места – и вот сейчас именно тут и стою. Я постараюсь работать изо всех сил, чтобы доказать: вы не ошиблись, присудив мне премию. Я посвящу каждую секунду своего времени созданию новых карт и диаграмм для музея, и надеюсь, они вам всем понравятся.

Я поднял второй палец. Это помогало мне не сбиваться с мысли. Джибсен и большинство в зале послушно последовали моему примеру. Двое воздержались.

– Второе, что я хочу вам сказать – почему я рисую карты. Меня очень многие часто спрашивали, зачем я целыми днями рисую карты вместо того, чтобы играть на улице с другими мальчиками моего возраста. Мой отец, он держит ранчо в Монтане, не очень меня понимает. Я стараюсь показать ему, как можно использовать карты в его работе, а он не слушает. Моя мать тоже ученый, как и вы тут все, и мне бы хотелось, чтобы сегодня она оказалась здесь, потому что хотя она и сказала как-то, что Смитсоновский институт – это старинный сугубо мужской клуб, она бы могла сообщить вам много всего интересного, да и сама многому научиться и стать еще лучшим ученым. Например, она бы могла осознать, что хватит ей уже гоняться за монахом-скакуном, что на земле полным-полно более полезных занятий, чем поиски несуществующего жука. Но знаете, что странно? Хотя она ученый, а все равно не понимает меня. Она не видит смысла в картах и схемах обо всех людях, с которыми я встречаюсь, местах, где я бываю, всего, что я когда-либо видел или о чем читал. Только я не хочу умереть, так и не попробовав сложить это все, понять, как оно сочетается и укладывается воедино – навроде очень сложной машины, очень сложной машины в четырех измерениях… а может, в шести или одиннадцати – я забыл, сколько там вообще бывает измерений.

Я остановился. В зале наверняка сидела уйма народу, точно знающих, сколько вообще бывает измерений. Наверное, кто-нибудь из них сам эти измерения и открыл. Я нервно сглотнул и посмотрел в шпаргалку, что там за третий пункт. Но оказалось, его-то я и не записал. Наверное, как раз пришел портной, а Джибсен дал мне те неподписанные таблетки. Все вокруг ждали, подняв два пальца.

– Ну вот… – сказал я. – Есть вопросы?

– А что третье? – спросил кто-то из зала.

– Да, – сказал я. – А что третье?

– Т. В.! – выкрикнул чей-то голос – опять тот же знакомый голос из глубины зала. – Тебе еще рано волноваться о смерти! У тебя перед нами преимущество годков так в пятьдесят! Это нам пора волноваться, завершим ли мы свои труды. А у тебя впереди вся жизнь.

Слова его вызвали в зале ропот. Народ зашептался.

– Хорошо, – сказал я. – Спасибо.

Слушатели продолжали перешептываться.

– Хорошо, – повторил я и посмотрел на Джибсена: тому явно было не по себе. Он махнул мне рукой – мол, продолжай. Я потерял аудиторию. Я потерпел неудачу. Я понятия не имел, что делать. Я же ребенок.