Падение Хаджибея. Утро Одессы - Юрий Трусов

Перемены, о которых говорил Лука Спиридонович, наступили не так скоро, как ему хотелось. Чухрай успел до дыр износить подаренный хозяином кафтан, стоптать две пары сапог в торговых походах, а постройка новой крепости да гавани в Хаджибее все еще не начиналась. Планы по-прежнему лишь оставались «мыслями на бумаге зело прельстительными», как метко сказал о них в кофейне во время жаркого разговора Никола Аспориди.

С мертвой точки дело сдвинулось, лишь когда царица вернула из Финляндии Суворова, куда она его направила, словно в ссылку, «подале с глаз», чтобы за измаильский подвиг, совершенный им, увенчать лаврами другого – своего фаворита Потемкина.

Теперь, когда светлейший уже покоился в могиле, Суворов не был помехой. Он снова стал необходим императрице. На юге страны требовался умный, энергичный хозяин: на Черноморье надо было строить новые укрепления, города, крепости. Султан опять начал зариться на наши земли. Требовалось охладить его боевой пыл. Это мог сделать только Суворов. Одно лишь его имя вызывало ужас у врагов, и Екатерина II назначила Александра Васильевича командующим войсками на юге России, вменив ему в обязанность надежно укрепить здесь границы.

В своем рескрипте от 1792 года ноября 10 Екатерина II поручала Суворову: «Возлагаем на Вас и все предположенные для безопасности тамошних границ и апробованные нами по проектам инженер-майора де Волана в разных местах укрепления немедленно привести в исполнение…»

И на юге Украины появился настоящий хозяин. Он прискакал на черноморский берег, в Хаджибей, нежданно, жарким летом, поутру, на взмыленном рыжем донском жеребце с небольшим отрядом конных егерей и сразу всполошил сонную тишину этого «мусульманского», как его тогда называли, городка.

По кривым горбатым улочкам, ведущим к морю, галопом помчались адъютанты, загремели колесами кареты вельможных особ. А по хрустящему ракушками берегу уже шагал тот, к кому мчались всполошенные его приездом в пестрых расшитых золотом и серебром мундирах офицеры и генералы. Это был щуплый маленький старичок, по-юношески резкий в движениях, в высоких из грубой кожи ботфортах, в простом полотняном камзоле.

Суворов, казалось, совершенно не замечал всей блистательной суеты окружавших его вельмож. Поглядывая на ослепительно синее море, на идущую к берегу под парусом казачью лодку-дубок, он вдруг снял треугольную шляпу, сунул ее в руки адъютанту.

– На море по-рыбацки надо! По-рыбацки! – крикнул он своей свите и, вынув из кармана белый батистовый платок, повязал им голову.

Тем временем дубок подошел к берегу и прислонился смоленым бортом к низкому дощатому помосту – пристани, стоящей на позеленевших от времени сваях.

Александр Васильевич, прихрамывая, быстро опередил свиту и поспешил, стуча каблуками по сосновому помосту, к дубку. На самой середине помоста он вдруг остановился и так крепко топнул ногой, что проломил трухлявую доску и выразительно взглянул на подоспевшего де Рибаса.

– Милостивый государь Осип Михайлович! Чай, еще турки невежественные гниль сию нам оставили?

Улыбка появилась на оливковом лице де Рибаса.

– Вы, как всегда, проницательны, ваше сиятельство, – ответил тот.

– Так вот, надобно нам здесь пристань исправную построить, чтобы корабли торговые и военные могли здесь пристанище иметь. Ведь это по твоей морской части, Осип Михайлович.

– Я на сей счет, ваше сиятельство, давно уже прожект имею.

– Да что прожекты… Дело мастера боится. Промеры глубины в бухте есть?

– После взятия Хаджибея я любопытствовал – глубины подходящие, – ответил де Рибас.

Но Суворов уловил некоторую неуверенность в ответе.

– Семь раз отмерь – один отрежь… Так вот, проверим глуби сии. – Он показал рукой на синий простор залива и устремился к дубку.

Суворов умостился на свернутом бунте смолистого каната в носовой части скользящего по волнам дубка. Раскинув на коленях чертеж Хаджибейского залива, он сверял его с теми местами, мимо которых медленно проплывало судно, и слушал рядом сидящего де Волана.

Недавно произведенный в инженер-полковники, уже немолодой, всегда подтянутый и аккуратный, Франц Павлович был уважаем Суворовым за свою образованность, честность и усердие. Александр Васильевич любил де Волана и звал его по-домашнему Деволантом. Он любил его за бесстрастные, казалось бы, тирады, за которыми угадывалась большая душевная взволнованность. Де Волан сейчас тихо, не повышая голоса, методично бубнил:

– Ваша светлость, надобно обратить внимание на недостатки Гасан-пашинского форта Очаков, где судоходство, как и в Херсонской и Николаевской гаванях, неудобно. Водоемы сии остаются запертыми льдами в течение пяти или шести месяцев ежегодно. – И он перешел на тихую хрипотцу: – А потому не осталось места для передовой гавани, не подверженной вышеупомянутым неудобствам, коей расположение соответствовало бы намерению, в каковом она предполагается, как и залив Хаджибейский. Доброта его рейды, а особливо грунт дна, известны были нашим мореходам… Льды там не могут ни малейшего причинить вреда и течение воды оной замести…[65]