Карта небесной сферы, или Тайный меридиан - Артуро Перес-Реверте

— Странно все это, — сказал Пилото.

Он снял подвешенный к нактоузу мех с вином, закинул голову и отпил несколько глотков, глядя в небо. Кой понимал, что хотел сказать Пилото. Если корабль находился бы на такой небольшой глубине, рыбаки уже много раз задели бы его сетями. И об этом стало бы известно. А в таком случае кто-нибудь бы уж полюбопытствовал, спустился бы на дно. Да каждый любитель подводного плавания не упустил бы такой возможности.

— Вот именно. Я тоже не пойму, почему я никогда не слышал от рыбаков никаких разговоров про затонувшее в этих местах судно. Они здесь знают дно морское лучше, чем собственный дом.

Танжер показала им на карту, где повсюду, рядом со значениями глубин, были рассыпаны мелкие буковки, п, и, с.

— Смотрите, здесь ведь есть и скалы. Это могло уберечь останки бригантины.

— От рыбаков — возможно, — возразил Кой. — Но деревянный корабль, зацепившийся за подводные скалы, долго не продержится. На такой малой глубине с ним быстро покончат течения и штормы.

Так, как на картинках в твоих любимых комиксах, в «Сокровище капитана Рэкхама», например, в жизни никогда не бывает.

— Возможно, — ответила она.

С упрямым видом она смотрела в море, а глаза Коя и Пилото встретились. Все это — в который уже раз! — показалось им верхом нелепости. Да ничего мы не найдем, казалось, говорил Пилото, передавая мех с вином Кою. Я всем этим занимаюсь только потому, что я твой друг, ну и потому, что ты мне платишь, точнее, платит она, но мне-то это все равно.

А вот тебя эта женщина сбила с курса. И самое забавное, она даже еще и не твоя.

И вот перед ними открылась Картахена. Они прошли вдоль берега, под отвесной стеной мыса Тиньосо, а теперь «Карпанта» входила в порт, которым когда-то пользовались древние греки и финикийцы.

Финикийский Картадошт, Новый Карфаген Ганнибала, Пунические войны… Сидя на корме, Кой не отрываясь смотрел на остров Эскомбрерас. Когда-то в юности он под отвесным южным берегом нырял за римскими амфорами; амфорами для вина и масла, с изящными горлышками и удлиненными ручками, с латинскими клеймами гончаров, иногда такими же четкими, как в тот день, когда они ушли на дно морское. Двадцать лет назад здесь было немереное количество всяких интересных вещей, попавших на дно после кораблекрушений, а еще рассказывали, что в давние времена моряки, проходя в виду храма Меркурия, приносили здесь жертвы этому богу. Сколько раз нырял здесь Кой, а потом, не обращая никакого внимания на скорость, с которой поднимаются пузырьки от его выдоха, возвращался к «Карпанте»; она ждала его, застыв на изумрудном зеркале, и ему была видна кривая, соединявшая ватерлинию и киль. Однажды, когда он — впервые — спускался на пятьдесят метров, точнее, как показал глубиномер на его запястье, на пятьдесят два, он все-таки делал это медленно, с паузами, чтобы компенсировать возрастание давления на барабанные перепонки; он погружался постепенно в эту зеленоватую сферу, где все цвета понемногу исчезали, превращаясь в разные оттенки зеленого, пронизанного таинственным, рассеянным светом. Он уже не видел поверхности, когда, так же медленно, опустился коленями на чистейший песок морского дна; Кой чувствовал холод морских глубин, ощущал его даже животом под неопреновой курткой. Пять и две десятых атмосферы, подумал он, озадаченный собственной дерзостью, но ему же было всего восемнадцать лет. Вокруг него, насколько хватало глаза в зеленоватом сумраке придонья, десятки амфор, разбитые и целые, лежали на гладком песке, другие, полузанесенные, только частью своей выступали из него, некоторые находились в гордом одиночестве, иные держались вместе, образовывая маленькие горки, повсюду виднелись острые осколки донышек и горловин, и за двадцать столетий никто не коснулся этой древней керамики, никто ни разу не поднял эти сосуды к солнечному свету. Между этими широкими и узкими, удлиненными и круглыми горлышками то и дело появлялись противные морды угрей и каких-то неизвестных Кою темных рыбин. Опьянев от ощущения своего единства с морем, очарованный зеленоватым сумраком и зрелищем всей этой античной красоты, Кой снял маску, правда, не выпуская загубник, чтобы лицом соприкоснуться с мрачным величием, его окружавшим. Но вдруг он встревожился, снова надел маску, освободил ее от воды, с силой выдыхая носом воздух И в ту же секунду увидел, что Пилото, с удлиненными резиновыми ластами ногами — еще один темно-зеленый силуэт в этом зеленом мире — спускается к Кою из верхней точки сферы на длинном поводке убегающих вверх пузырьков воздуха; он двигается медленно, как все в этом подводном мире, и сердито показывает на свой наручный глубиномер, одновременно крутя пальцем у виска: ты, парень, совсем спятил, что ли? Поднимались они вместе, очень медленно, вслед за блестящими воздушными медузами, и в руках у каждого из них было по амфоре. И когда они почти уже добрались до самой поверхности, когда солнечные лучи уже проникали через бирюзово-изумрудное водное зеркало, Кой приподнял свою амфору, перевернул, и из нее излился тончайший морской песок, сиявший в солнечных отсветах, как золотая пыль, окружив античный сосуд нежным, словно золотая мечта, облаком.

Кой любил это море, древнее, недоверчивое и мудрое, как те бесчисленные женщины, которых удерживала в себе генетическая память Танжер Сото.

На его берегах лежит отпечаток веков, думал Кой, глядя на город, о котором писали Вергилий и Сервантес; Картахена прячется в глубине естественной бухты между высокими стенами скал, в течение трех тысячелетий надежно защищавших ее от врагов и ветров. Несмотря на упадок, который чувствовался во всем: в обветшалых и грязных фасадах, в полуобрушенных балконах, в отсутствии всяких попыток восстановить то, что можно еще было восстановить, — впечатление складывалось странное, город словно находился в состоянии войны и разрухи, — но как единое целое с моря он виделся прекрасным, казалось, что в узких его улочках отдаются шаги мужчин, сражавшихся как троянцы, размышлявших как греки и умиравших как римляне. Уже виден был древний замок на небольшой горе над крепостной стеной по ту сторону волнорезов, который защищал вход в порт и подъезды к Арсеналу. Слева и справа от «Карпанты» проплывали старые заброшенные форты Санта Ана и Навидад, пустые бойницы которых, словно глаза слепцов, по-прежнему смотрели на море сурово и угрожающе.

Здесь я родился, думал Кой. Из этого порта я впервые отправился в плавание по книгам и океанам. Здесь я начал ощущать тягу к далекому, неведомому и преждевременную тоску по тому, чего еще и не знал. Здесь я представлял себе, как на шлюпе, зажав нож в зубах, иду на кита, а на носу стоит наготове гарпунер. Здесь я, еще, собственно, ничего не зная о жизни, догадался о существовании того, что называется девятым валом, я понял, что девятый вал где-то поджидает каждого живущего на земле. Здесь я видел надгробные плиты, лежащие на пустых могилах моряков, здесь я почувствовал и осознал, что весь мир — это корабль, который из гавани вышел, но обратного пути у него нет. Здесь, несколько раньше, чем стоило бы, я узнал о тех предметах, которые могут заменить меч Катона и яд Сократа, — о пистолете и пулях.

Он улыбнулся про себя своим мыслям, глядя на Танжер, которая стояла возле якоря, положив руку на штаг с подобранным фоком, и смотрела вперед, на порт, куда «Карпанта» входила на моторе. Пилото в кокпите стоял у штурвала, тут все ему было настолько знакомо, что он бы мог вести свое судно с закрытыми глазами. По правому борту, навстречу им, направляясь из дока Сан-Антонио в открытое море, шел серый корвет Военно-морского флота, молодые моряки перевешивались через борт и не сводили глаз с застывшей, как позолоченная носовая фигура старинного корабля, Танжер. Ветер с суши уже доносил до «Карпанты» запахи недалеких гор, голых, сухих, выжженных солнцем; меж бурых скал здесь растет тимьян, розмарин, приземистые пальмы и кактусы; в иссушенных оврагах на укрепленных каменной кладкой террасах зеленеют фиговые и миндальные деревья. Конечно, тут есть и стекло, и бетон, и сталь, и землечерпалки, и бесконечная цепочка подлых фонарей, марающих своими пятнами берега, но все же — стоит лишь повнимательнее вслушаться в журчание реки памяти — здесь чувствуется душа Средиземноморья: оливковое масло и красное вино, ислам и Талмуд, кресты, сосны, кипарисы, могилы, церкви, закаты, красные, как кровь, белеющие вдали паруса, камни, тесанные человеком и временем, тот единственный предвечерний час, когда все замирает в полной тишине, нарушаемой лишь стрекотом цикад, ночи у костра, сложенного из собранных после прилива дров, медленно взбирающаяся на небо луна, которая заливает своим светом горные вершины, морем островов поднимающиеся над безводной сушей.