Маньчжурские стрелки - Богдан Сушинский

Проводник вывел группу Курбатова на небольшую каменистую возвышенность и, махнув рукой в сторону заходящего солнца, простуженным голосом просипел:

— Там — Польша, — это были первые слова, которые крестьянин с изуродованной осколками левой рукой произнес после того, как два часа назад, по приказу одного из тесных командиров-оуновцев взялся провести их к польской границе. — Еще три часа быстрого хода — и вы у кордона.

— Где теперь линия фронта? — уточнил подполковник.

— Фронт сейчас повсюду, а кордон — вон он.

Проводник мрачно посмотрел вдаль, окинул диверсантов оценивающим взглядом, как бы задаваясь вопросом: а способны ли эти люди на трехчасовой переход, и, даже как следует не попрощавшись, тронулся в путь.

— Значит, к вечеру мы уже будем в Польше? — как бы между прочим уточнил Власевич, шедший в их цепочке замыкающим.

— Да. Только в Польше вас ненавидят еще больше, чем здесь, — ответил проводник, не оглядываясь. — Там все против вас, русских: и красные, и белые, и просто поляки… Не пройдете вы эту землю, сгинете.

Фон Тирбах выхватил пистолет, чтобы «поблагодарить» за напутствие, но фон Бергер придержал его за руку.

— В тылу — чем больше стреляешь, тем меньше живешь. Поверьте мне. Наш полк стоял неподалеку от этих мест. Это был гарнизон самоубийц. Его так и называли.

Проводник, очевидно, почувствовал, что кто-то схватился за оружие, оглянулся и насмешливо посмотрел на Курбатова и немцев.

— Там, в конце взгорья, над родничком, стоит пастушья колыба, — обратился он к Курбатову. — Советую передохнуть. Дальше идти по болотистому лесу. Так что лучше выйти на рассвете.

Колыба представляла собой некое подобие большого бревенчатого шалаша или довольно примитивной хижины с кострищем посередине. Устланные прошлогодним сеном лежаки не делали это пристанище более уютным, чем оно было задумано, однако простроченные автоматными очередями кругляши свидетельствовали, что испытание на пуленепробиваемость оно уже прошло, и кому-то наверняка пришлось держать здесь бой.

— Отсюда до линии фронта — километров сорок, не больше, — молвил Курбатов, развалившись на одном из трех лож у дальней стены, лицом к выходу. — И мы пройдем их хоть по Польше, хоть по Чехословакии.

— Однако нечего нам вмешиваться в их великопольские склоки, — проворчал фон Тирбах. — Этот мир должен существовать без нас. Хватит с нас Дона и Украины.

— Ждать придется недолго, — успокоил его Власевич. Он уселся у входа, лицом к заходящему солнцу, и принялся старательно чистить пистолет, хотя обычно занимался только карабином. Для поручика это было своего рода ритуалом перед новым переходом. — Мы даже представить себе не можем, как опротивели, просто осточертели этому миру.

— Если мы до сих пор удерживаемся в нем, то лишь по Божьей оплошности, — согласился барон.

— Возможно, это та оплошность, которую стоит исправить? Не задумывались, барон фон Тирбах?

— Странные речи вы произносите сегодня, Власевич, — насторожился Курбатов. Его одолевал сон. Ему требовалось хотя бы часа полтора-два отдыха.

Словно бы уловив его настроение, Власевич умолк, и в хижине воцарилось полусонное молчание. При этом само собой подразумевалось, что он, Власевич, находится сейчас на посту.

— Господин подполковник, я могу попросить вас на несколько слов? — вновь не удержался поручик через какое-то время.

Курбатов открыл глаза, еще с минуту молча смотрел на бревенчатый свод колыбы и, так ничего и не ответив, поднялся.

Они подошли к крутому краю плато и уселись на кончике большой каменной плиты, очень смахивавшей на надгробную. Прямо перед ними, за небольшим холмистым хребтом, вдруг загрохотала орудийными раскатами передовая. А слева, на северо-западе, разгорелось багровое зарево пожара, и невозможно было установить, что там горит: лес, деревня, склад с горючим или же полыхает сама пресыщенная пожарами и снарядами земля, огненный вал которой медленно надвигался на их каменный островок.

— Не пойду я туда, господин подполковник. Нечего мне там делать. Ради чего? Скитаться по польским болотам? Надевать германскую форму, чтобы сражаться против русских?

— Сейчас мы тоже сражаемся не против немцев.

— Когда сражаемся мы, русские с русскими, это одно. Это наша, гражданская, война. Но возвращаться сюда в германском мундире… После всего, что пришлось увидеть в России и в Украине…

— Мудрствование, поручик, мудрствование. Вы — диверсант, черт возьми. Вы знали, ради чего мы идем в Германию, и знали, на что идете.

— Теперь я бы не стал утверждать, что действительно представлял себе, на что иду. Наоборот, мне кажется, что из Маньчжурии уходил совершенно иным человеком.

— Извините, Власевич, я этого не заметил. До сих пор вы сражались, как все. Только храбрее и яростнее остальных. Если изменения следует видеть в вашем диверсионном лихачестве, тогда я, пожалуй, соглашусь…

Над плато пронеслись три звена бомбардировщиков. Натужный гул их моторов сотрясал лесистые окрестности, вызывая конвульсивное содрогание не только воздуха, но и земной тверди.

— Вы правы, нам не следовало предаваться мудрствованию, — угрюмо согласился Власевич. — Тем не менее нам обоим ясно, что там, за пределами Руси, для меня земли нет.

— А здесь она у вас есть?

Власевич недобро скосил на командира глаза и прохрипел что-то среднее между стоном и проклятием.

— Понятно. Прекратим этот бессмысленный спор. Я так понимаю, что вы отказываетесь следовать с группой и вообще выполнять мои приказы.

— Можно истолковывать и так, — пожал плечами Власевич.

— Что же вы в таком случае намерены предпринять дальше? Возвращаетесь в Россию?

В этот раз молчание поручика было особенно тягостным и угрюмым. Власевич скрашивал его лишь тем, что вертел в руке пистолет — почищенный, заряженный…

— Пока не решил, — едва слышно проговорил он.

— Но все же? Возвращаетесь в Россию, остаетесь в Украине, попытаетесь пробиться назад в Маньчжурию? Что-то же должно последовать.

— Пока что постиг своим скудным умом только одно: идти в Германию не могу.

— Надеюсь, вы понимаете, что я не стану разоружать вас и гнать в Польшу под дулом автомата? Уже хотя бы потому, что никогда не прибегаю к подобным методам.