AMERICAN’ец. Жизнь и удивительные приключения авантюриста графа Фёдора Ивановича Толстого - Дмитрий Миропольский

Впрочем, расчёт на возможное начало войны не оправдался. Моряки сдерживали аборигенов одним видом сабель наголо и ружей, пока что не торопясь пускать их в ход. К источнику был вызван сам Робертс, которому пришлось толмачить в переговорах. Оказавшись между двумя огнями, он порядком струхнул и, не будучи великим интриганом, переводил без отсебятины. В результате русские, сохраняя боевой порядок, отступили к шлюпкам, чтобы вернуться на «Неву», а к «Надежде» отправились несколько воинов под водительством дяди короля и без препятствий забрали подгулявшего Тапегу в деревню. Три топора и мелкие подарки окончательно уладили недоразумение.

— Развлечения вашего сиятельства обходятся нам всё дороже, — снова говорил капитан Фёдору Ивановичу. — Потрудитесь вести себя сообразно положению и не создавать помех экспедиции!

— Сообразно положению начальник мой Резанов, а не вы, — куражливо парировал граф. — И помехи экспедиции происходят от кораблей, купленных вами с Лисянским. Когда бы не благородство Николая Петровича, быть бы вам сейчас под судом, а не на здешнем солнышке греться.

— Благородство?!

Германское хладнокровие, которое продолжал испытывать Фёдор Иванович, наконец изменило Крузенштерну. Чёрт побери, решил он, коли граф знает часть правды, открытую Резановым, — пусть узнает всю правду целиком, как она есть! Да, камергер успешно взял в банках кредиты на экспедицию…

— …но вы по молодости вашей и по роду занятий вряд ли близко знакомы с этой процедурой, — говорил осерчавший капитан. — Наш добрый Николай Петрович хвалится крупным займом и малыми за него процентами. Только будет вам известно, что для получения хороших условий существует единственный способ. Заёмщик негласно возвращает часть полученной суммы, но не банку, а лично тому, от кого зависит выдача займа, и сам обычно тоже находится в интересе, ведь возвращать долг придётся не ему, а предприятию, на которое получены деньги. Стало быть, если по бумагам на экспедицию получено двести пятьдесят тысяч рублей, то на деле имеющейся суммы отнюдь не достаточно для должного исполнения прожекта.

— Почему же вы не отказались? — Граф осоловело взглянул на Крузенштерна.

— Потому что в этом случае вы тоже не грелись бы сейчас на этом солнышке. Прожект был бы загублен безнадежно. А я полжизни положил ради путешествия кругом света и жену свою оставил с младенцем, чтобы русский флаг появился в Южном полушарии!

— Вы не можете себе представить, как унижался Лисянский, — говорил капитан. — Какую проявлял изобретательность, чтобы купить хотя бы эти два шлюпа. Да, не новые и бывшие во французском плену. Но кто бы, скажите, продал нам то, что в самом деле нужно? С какой бы стати британцы помогали России пошатнуть своё первенство на море? Вы знаете, скольких чиновников в Лондоне пришлось умаслить, прежде чем «Леандр» и «Темза» стали «Надеждой» и «Невой»? А ведь и взятки, и ремонт приходилось оплачивать из тех же денег, за которые мы в отчёте. Резанов при вас попрекал меня и Лисянского двадцатью пятью тысячами фунтов, потраченных на корабли, потому что знает: возразить нам нечего — в бумагах за нашими подписями столько и указано, хотя на деле куда меньше.

— Теперь вспомните солонину, — продолжал Крузенштерн. — Её должно было хватить досюда и даже до Камчатки, но бочки протухли уже в Дании. Поставщиков определял не я, их назвал мне Резанов. Как вы думаете, из каких соображений выбраны были именно те, а не иные? Он мог найти лучших, а нашёл — удобных и выгодных для себя. Сомнений нет, в коммерции Николай Петрович смыслит куда лучше нас с вами. Мы — офицеры. Нам назначено добиваться денег и славы единственно беспорочной службой, а у чиновников свои понятия на сей счёт.

Высказавшись от души, капитан оставил Фёдора Ивановича наедине с новым знанием. В голове у графа шумела бразильская водка, которая мешала обдумать услышанное. Мысли путались. Фёдор Иванович удержал себя от желания немедленно приступить с расспросами к Резанову и решил сперва проспаться.

По жаре в душной каюте сон сморил графа до вечера; за это время на корабле произошли перемены. Надо полагать, Резанов слышал откровения Крузенштерна — и сказался больным. Он отверг услуги доктора Эспенберга и потребовал к себе британского врача, который объявил, что у Николая Петровича приступ малярии. Каюту, где обитали Резанов с Крузенштерном, корабельный плотник разделил перегородкой…

…а когда посвежевший Фёдор Иванович, приведя себя в должный вид, наведался к посланнику за разъяснениями — Резанов отказался его принять под предлогом жестокой болезни. Граф почёл это признанием справедливости слов капитана и дал себе зарок: больше никому не верить.