Морской князь - Евгений Таганов

Среди пополнения оказалась и целая ватага гридей из объездной сотни, сумевшая тоже где-то благополучно перезимовать. Обучавшись ранее два года в вожацкой школе, все они немного знали ромейский язык, что теперь имело едва ли не первостепенную важность, поэтому все княжеские гриди, включая и некоторых обитателей Утеса, были назначены вожаками и сотскими словенского войска. В дополнение к этому Сигиберд помимо варагесской ватаги привел с собой еще семьдесят ополченцев из двух других тервижских городищ, о которых варагесцы прежде Дарнику ничего не говорили, так что в словенском войске образовалась отдельная тервижская сотня.

Одновременно с этим князь немного проредил состав стратиотов, доказав Леонидасу, что вовсе не обязательно брать в трудный дальний поход всех этих слуг, поваров и брадобреев, что обычно находились в ромейском войске.

– Но ты же берешь с собой своих мамок, – возражал ему на это мирарх.

– Наши мамки, что твои лекари. У женщин выхаживать раненых всегда получается лучше, чем у мужчин. И на глазах у женщин самые слабые воины всегда стараются выглядеть более мужественно. Так что от мамок пользы больше, чем от брадобреев.

И почти сотня невоенных ромеев отправилась в Херсонес восвояси. Причем Рыбья Кровь настоял, чтобы дромоны уплыли из Биремы еще до ухода в поход объединенного войска – не хотел после себя оставлять здесь, на берегу, шесть сотен ромейских моряков.

Вместо же слуг князь посоветовал за каждым архонтом закрепить опытного бойника-оруженосца, причем словенским воеводам оруженосцами назначить стратиотов, а архонтам – словенских бойников.

– Это заставит командиров даже в своей палатке вести себя строго и осмотрительно, чтобы слухи о его капризности или изнеженности не слишком распространялись среди инородцев.

Но к такому нарушению воинского устава мирарх оказался и вовсе не готов.

На сии перестановки Дарника надоумил Корней. Когда решено было Смуге отправляться княжить в Новолипов, Рыбья Кровь сильно обеспокоился этим: доверить Тура Бортю он мог со спокойной душой, а вот Смугу Зыряю не очень. Подумывал даже отправить со старшим сыном в Новолипов Корнея, но тот сильно воспротивился:

– Сам не любишь сидеть на месте, думаешь – я люблю? Да я тут же в Таврику оттуда сбегу. Упустить возможность увидеть, как ты потерпишь первое поражение с этими твоими хвалеными ромеями, – ни за что на свете! Да чего ты волнуешься? Отряди со Смугой Свиря, он за княжича все глаза Зыряю повыбьет. Когда ты пропал из Утеса, он еще как твоих княжичей пестовал и в обиду не давал!

Так двадцатилетний Свирь был приставлен к Смуге в качестве дядьки-воспитателя.

Потерпев неудачу насчет оруженосцев с ромеями, князь, однако, не успокоился и изложил свой замысел воеводам. Те пожали плечами: инородца так инородца, и живо разобрали себе в оруженосцы хазар, тервигов и сербов. Себе в оруженосцы Рыбья Кровь выбрал ромея Афобия, одного из тех, что сбежали в Варагес из команды биремы. Афобий очень хотел отправляться с князем на восток, но при этом боялся влиться в ромейское войско – знал, что рано или поздно родные архонты накажут его за бегство от Карикоса.

Отправлялась на войну и Евла. Она не только подобрала и выучила работать на двухрамных станках новых ткачей, но и нашла среди варагесцев и петунцев подходящих мастеров по войлоку и пергаменту, да еще с десяток мамок уговорила захватить с собой в поход прялки. Как такой командирше было отказать? Единственное, что беспокоило князя, так это то, что Евла рано или поздно все же проникнет к нему в шатер на княжеское ложе и тогда уже все удовольствие от похода окажется испорченым. Раздумывая как быть, он решил в Турусе или Калаче непременно найти себе наложницу, которая своим присутствием защитит его от посягательств ретивой ромейки.

На этом постельные переживания князя отнюдь не закончились. Узнав, что Евла тоже идет в поход, настоящую семейную ссору устроила Дарнику Милида. Ее познаний в словенском языке для этого уже вполне хватало. Все и в Варагесе, и в Биреме, как следует присмотревшись к предприимчивости Евлы, давно уже пришли к выводу, что она никогда не была и быть не могла княжеской наложницей, и только одна Милида продолжала время от времени ревновать к ней Дарника.

– Я тоже хотеть ехать с тобой в поход, – заявила жена, приехав в Бирему проведать мужа. – Я не хотеть Евла быть там твой наложница.

– Ты видела, какая она страшная стала? Меня воины перестанут слушаться, если она станет моей наложницей. Разве она может сравниться с тобой?

Такое объяснение вполне улестило Милиду.

– Мне сказать, что ты сюда никогда не вернуться? Я хотеть ехать с тобой, – тем не менее настаивала она.

– Ты через месяц или два будешь рожать. Тебе нельзя рисковать жизнью княжеского сына или дочери.

– Скажи Завей, чтобы он меня потом привезти к тебе в Хазар земля.

Это было совсем неплохое предложение, особенно если там, в Заитильской земле, у него что-то получится.

– Молодец! – похвалил он жену. – Хорошо сказала. Завей даст воинов, и тебя привезут ко мне.

– Клянись! – Она вытащила у него из ножен кинжал.

– Клянусь! – Дарник поцеловал лезвие кинжала и вернул его в ножны.

Милида просияла счастливой улыбкой.

Попрощаться с князем приехал в Бирему и Агилив.

– Как мы будем здесь без тебя? – Тервигский вождь выглядел порядком расстроенным.

– Варагес никто не посмеет обидеть, ведь с вами останется моя жена.

– Я не об этом. Привыкли мы к тебе. Всё боялись, что юнцы с тобой уйдут, а уходят взрослые мужи. Как так? Может, хоть ты Сигиберда назад в городище вернешь?

– Да как же его вернешь? – как можно мягче отвечал Рыбья Кровь. – Хороший воин и воевода, а всю жизнь в Варагесе просидел. Четырех сыновей и двух внуков вам оставил. Ну не хочет он в своей постели умереть. Его выбор.

Агилив только вздыхал и при прощании выпросил для Варагеса охранное Рыбное знамя.

С сыновьями последние дни перед отъездом Дарник почти не разговаривал – слишком испереживался за них до этого и теперь мог думать только о том, как бы они поскорей разъехались по своим столицам и перестали, наконец, его мучить своей детской беззащитностью. «Почему им хотя бы не двенадцать лет?» – с досадой сожалел он.

Когда двум тысячам ромеев и девяти сотням дарникцев стало ясно, что сборы закончены и завтра уже сам поход, все три стана вдруг охватило сильное беспокойство и испуг. Ромеям было проще, их священник намеревался устроить молебен и всех стратиотов этим успокоить, другое дело дарникские идоло-солнце-огнепоклонники. Эти вдруг принялись настойчиво требовать и у князя, и у воевод больших жертвоприношений своим богам, и лучше, если это будут человеческие жертвы. Общее волнение усиливали своими гаданиями мануши. По сведениям Корнея, их семейство купило телегу с двумя лошадьми и, несмотря на княжеский запрет, собиралось ехать вслед за войском. Но что особенно разгневало Дарника, так это гадание Суниты по просьбе любопытных стратиотов на Леонидаса: Сунита предсказала мирарху скорую погибель. Разумеется, для истинных христиан такие гадания ничего якобы не значили, тем не менее вся ромейская мира пришла в сильное смущение от такого предсказания.