Завтрашние заботы - Виктор Конецкий

Василий узнал в спящем сторожиху базы Антониду Скобелеву, вдову, муж которой помер в прошлом году от рака. А в самосвале узнал машину, на которой прошлой зимой, на спор, ездил к Лысой горе и обратно без тормозов. Гололед тогда был ужасный, и на спусках он тормозил, включая заднюю передачу; машина вертелась юлой, и раз десять он бросал руль, потому что смерть казалась неминуемой, но кривая вывезла. Вспомнив сейчас это, Василий вдруг понял, как глупо и нехорошо было издеваться над машиной. Жаль стало самосвал, он попал в беду, побился, засел в осенней грязи так близко от дома.

Василий обошел самосвал и тихо забрался в кабину рядом со сторожихой. В кабине пахло бензином, мокрым металлом, промасленной дорожной пылью. Бесшумно несся за стеклами снег и, казалось, подворачивал к фонарю над воротами базы, кружил возле света гуще, как мотыль в летние ночи.

Антониде Скобелевой было немного за сорок, но на глаз дать можно было и под шестьдесят. В шапке-ушанке, ватных брюках покойного мужа, его же кирзовых сапогах, она спала, притулившись к баранке.

Василий закурил и сидел, изредка стукая себя по скуле кулаком. После удара боль слабела, уходила внутрь, но потом опять упрямо пробивалась и крепла.

– И ктой-то здесь? – очнувшись, спросила Скобелева, заправляя волосы под шапку, разом вся зашевелилась, но безо всякого страха или удивления.

– Фулиганы! – сказал Василий, делая страшную рожу и поднимая к лицу сторожихи кулак. – Кто машину в кювет вогнал?

– Ванька Соснов. Кто еще такое могет?

– Чего спишь на дежурстве, старуха? Обрадовалась, что Ванька тебе крышу здесь оставил… Воры вокруг ходят.

– Собака укараулит… да и воровать-то здесь… Разит от тебя, аж закусить охота… Сам небось амнистированный?

Разговоры об амнистированных на стройке ходили потому, что недавно в районе появилось много бывших уголовников, выпущенных по Указу 1953 года досрочно.

– В скуле у меня свербит, – сказал Василий. – В кости самой. Чуть по такому поводу не убился сегодня.

– Туда и дорога, – сказала сторожиха… – А мой-то? Отпуск, отпуск-то он не отгулял, говорю! Помер и не отгулял. Значит, денежное вознаграждение ему было положено! Так?

– Он на том свете по курортам раскатывает, – сказал Василий.

– Не отгулял человек отпуск, – значит, денежная компенсация положена, во! Цельный год прошу!

– Покойникам отпуска не дают, бабуся.

– Так не ему, не покойнику! Детишкам евонным, а? Ежели он отпуск не отгулял, так… Заявление подам! Самому начальнику! Три девчонки у нас, и все чистенькие, хорошие, старшенькой тринадцать исполнится, – быстро, привычно, будто читая по бумажке, забормотала сторожиха. – Верка книжки младшим читает, на пионерский слет ездила, хозяйкой хорошей будет, за кабанчиком сама ходит…

– Ага, – сказал Василий. – А кабанчик-то незарегистрированный небось?

Скобелева замолчала и сразу уголком платка смахнула привычную слезу.

– Ага, – зловеще повторил Василий. – Запишем.

– Сходить бы, глянуть, как дочки спят, – робко сказала Антонида, переводя разговор на другое.

– Уйдешь – самосвал спалю или кровельное железо унесу, – с притворной угрозой сказал Василий.

– Чайку только глотну да и вернусь, а? Посидишь? Комендант грозится комнату отобрать, а где я другую найду? Мой-то был бы живой, так и все по-другому…

– Ты тень на плетень не наводи, тетка, – все еще зловеще сказал Василий.

– Покурить, что ли? – спросила сторожиха сама себя.

– На, – сказал Василий, протягивая ей пачку «Беломора».

– Есть покрепче, – радуясь своей самостоятельности, отказалась Антонида и закурила «Север». Спичку она потушила не сразу, сперва поднесла огонек к лицу Василия, рассмотрела его. – Алафеев, что ли?

– Он самый.

– Так где болит-то? Не зуб?

– Нет там зуба, мясо только.

– Вспучило?

– Что вспучило?

– Десну-то?