Тайна 13 апостола - Мишель Бенуа

Иерусалим, 10 сентября 70 года

Иоханан вошел в город через южные ворота, которые остались невредимыми, и застыл; Иерусалима больше не было. Сплошные развалины.

Войска Тита вошли сюда в начале августа, и целый месяц здесь продолжались ожесточенные бои. Враги, одолевая упорное сопротивление жителей, захватывали улицу за улицей, дом за домом. Воины Десятого, Сокрушительного легиона разрушали каждую стену и даже часть стены, если она еще стояла. Тит приказал стереть город с лица земли, но храма не трогать. Он хотел увидеть изображение Бога, ради которого целый народ готов пожертвовать своей жизнью.

Двадцать восьмого августа он вступил наконец на паперть, откуда открывался путь к святая святых. Говорят, именно здесь обитает Яхве, еврейский Бог. Он сам, его статуя или нечто подобное.

Взмахом меча император рассек завесу святилища. Вошел. И остановился, озадаченный.

Ничего.

Точнее, все, что он увидел — на легком золотом столике стояли два крылатых существа, два херувима, с человеческими головами и звериными лапами, — на таких он насмотрелся в Месопотамии. Но, кроме их раскинутых крыльев, ничего. Пустота.

Итак, Бога Моисея и всех этих одержимых не существовало, раз уж во всем храме не нашлось изображения, подтверждающего его присутствие. Тит с хохотом вышел из храма. «Это же величайшее плутовство в мире! В Израиле нет бога! Вся их кровь пролилась понапрасну». И один из легионеров, поглядев на своего веселящегося военачальника, бросил факел в святая святых.

Два дня спустя иерусалимский храм медленно догорал. От великого строения, едва законченного Иродом, не осталось ничего.

Восьмого сентября 70 года Тит покинул разрушенный Иерусалим и направился в Цезарию.

Иоханан дождался, когда последний легионер покинет город, и лишь после этого рискнул проникнуть туда. Западного квартала больше не было. С трудом пробираясь среди развалин, лишь по остаткам мощной ограды он узнал место, где стояла роскошная вилла Каиафы. Дом возлюбленного ученика, приют самых счастливых лет его детства, находился в пяти сотнях шагов отсюда. Он прикинул, в какой стороне, и побрел туда.

Даже чаши имплювиума и той не было. Все сгорело, кровля обрушилась. Вот здесь, под этими кусками обугленной черепицы, погребены останки высокой залы. Той, где сорок лет назад Иисус принял свою последнюю трапезу в окружении сначала тринадцати, потом двенадцати человек.

Он долго стоял, глядя на руины. Наконец один из двух ессеев, что пришли с ним, тронул его за плечо:

— Уйдем отсюда, Иоханан. Память не в этих камнях. Она в тебе. Куда мы пойдем теперь?

«Память об Иисусе-назорее. Хрупкое сокровище, которое все так алчно оспаривают».

— Ты прав. Отправимся на север, в Галилею, холмы которой еще помнят голос Иисуса. Мне доверено наследие, которое я должен передать.

Он вынул из дорожной торбы лист пергамента, поднес к губам: «Копия послания моего аббу, тринадцатого апостола».

Три века спустя богатая испанка по имени Этери, совершала паломничество в Иерусалим, чтобы провести там святую неделю, проезжая по берегу Иордана, приметила уныло покосившуюся стелу с выгравированными письменами. Заинтересовавшись, не является ли это еще одним памятником времен Христа, она приказала остановить свои носилки.

Надпись оказалась вполне разборчивой. Там рассказывалось, что во время разрушения храма здесь, на этом самом месте, был убит назорей Иоханан, бежавший из разрушенного Иерусалима. «Должно быть, его настигли легионеры Тита, — подумала Этери. — Перерезали горло и бросили в реку, ведь Иордан совсем рядом». И продолжила уже вслух:

— Назорей! Много же воды утекло с тех пор, как их истребили! Этот несчастный, верно, был последним, и поэтому здесь воздвигли эту стелу.

Благочестивая христианка ошибалась, Иоханан не был последним из назореев.

На тот момент на свете осталось всего два экземпляра послания тринадцатого апостола. Первый был спрятан на дне кувшина в неприступной пещере на скале, что высится над руинами Кумрана у берега Мертвого моря.

А другой — в руках назореев, спасшихся обитателей Пеллы. Тех самых, что нашли приют среди Аравийской пустыни, в оазисе, что зовется Бакка.