Морской князь - Евгений Таганов

– А и не надо. Мы были на востоке и на юге, теперь хотим побывать на севере и западе, – легкомысленно отвечали двадцатилетние стратиоты, с благодарностью принимая от Беляя по куску солонины. – Мы еще в Херсонесе слышали про тебя, князь. Знаем, что ты никому не отказываешь в службе.

Он и не отказывал, однако видел, что далеко не все разделяют его любовь к увеличению числа подданных. В тот же день, пока весь Варагес рассматривал такую диковинку, как беглецы-стратиоты, Агилив впервые высказал Дарнику свое прямое неудовольствие:

– Позволь, князь, быть с тобой до конца честным и откровенным. Всех наших зимних припасов едва хватает на твою малую дружину, на сто дополнительных ромейских ртов их у нас точно не хватит. Это очень хорошо, что твой Беляй за все расплачивается золотыми монетами, но золото хорошо, когда на него можно что-то купить, а просто так его в рот не положишь. Жители Варагеса уже очень сильно начинают беспокоиться.

Дарник и сам понимал это, только досадно было, что его отчитывают как несмышленыша.

– Раз есть такое беспокойство, то я должен на него ответить. Не мог бы ты собрать всех старейшин и кого ты сочтешь нужным, чтобы я мог говорить с ними? Пусть лишь они сначала хорошо поедят, чтобы были и к тебе, и ко мне добрее.

И вот поздним вечером в большой горнице дома вождя собралось не меньше тридцати старейшин и глав самых уважаемых семей, готовых послушать князя.

– Я знаю, что когда-то племя тервигов было весьма сильным и могучим, – медленно и внятно заговорил Рыбья Кровь, чтобы его слова успевали переводить тем, кто не понимал по-словенски. – Слава тервигов гремела по всему Сурожскому побережью. Я знаю, что вы всегда помните об этом и гордитесь своими великими предками. Потом часть тервигов ушла на запад и на юг в Таврику. Остались те, кто не хотел в своей жизни никаких перемен. Но без перемен жизнь не бывает. Сейчас как раз наступило время перемен. В трудную минуту вы здорово поддержали меня и мою малую дружину, и за это я вам всегда буду благодарен. Вы также проявили большое великодушие по отношению к ромеям, не желая ответно нападать на них. Но, сделав два великих дела, вы почему-то не хотите сделать третьего: стать основой для возрождения моего княжества. А ведь тогда вся выгода будет на вашей стороне. Неужели из-за того, что сейчас вам не так сытно и спокойно как раньше, вы готовы потерять свое новое будущее. Если это так, ну что ж, я найду, как сделать так, чтобы присутствие моих воинов и ромеев больше не беспокоило вас. Зима кончается, и стоянку на одну ночь можно уже устроить и в чистом поле. Никаких обид за это у меня на вас не будет. Поэтому смело говорите, как вы желаете со мной быть.

Князь замолчал и стал неподвижно смотреть в одну точку на противоположной стене. Зато сидевший рядом с ним Агилив ни секунды не оставался в покое: скользил глазами по тихо переговаривающимся варагесцам, ерзал на своем сиденье, крутил головой, шумно вздыхая.

Наконец с лавки поднялся высокий лысый старик и, прокашлявшись, заговорил:

– Ты, князь, верно назвал нас боязливцами, которые не хотят ничего у себя менять. Но причина в том, что нас и так слишком мало, и для нас потерять каждого десятого воина не то же самое, что для большого города. А ведь за любые подвиги и достижения всегда приходится платить кровью. Как быть с этим?

– Эта ваша осторожность мне близка и понятна, – отвечал Дарник. – Я тоже считаю, что после чумы каждая человеческая жизнь стала в десять раз дороже. Поэтому без крайней необходимости не буду убивать даже самых больших врагов. Но тихо сидеть на месте и довольствоваться тем, что у меня уже есть, я тоже не умею. А насчет крови не знаю. Купцы ведь тоже бродят по всему свету и никого не убивают, но для всех они желанные гости. Последних три года я ведь ни с кем сильно не воевал, но от этого моя слава меньше не стала.

Говоря так, князь даже не вспомнил, как совсем недавно собственноручно лишил жизни двух человек, а одного превратил в безрукого инвалида.

– А зачем завлекаешь к себе наших отроков? – крикнул черноволосый тервиг, не поднимаясь с места.

– Надо устраивать на опустевших землях новую мирную жизнь. А чтобы она была действительно мирной, хочу как следует сдружить ваших отроков с моими. Никто еще не придумал для этого лучшее средство, чем войсковая служба. Обещаю, что ни один ваш сын не будет потом, даже если сам захочет, без вашего согласия увезен на чужбину.

Варагесцы задавали еще вопросы, но все они как-то обходили стороной главный вопрос: будут ли они впредь давать нужное содержание его прибавляющейся дружине. Ну раз так, то так, решил Рыбья Кровь и предложил под конец еще одну совместную загонную охоту, на которую тервиги с радостью согласились.

С неменьшим удовольствием в этой охоте три дня спустя приняла участие и вся княжеская дружина, за исключением самого князя с княжичами. Желая таким образом наказать варагесцев, Дарник сослался на легкое недомогание (подвернул на ступеньке ногу) и остался с сыновьями в веже.

Однако его намерение проучить прижимистых тервигов закончилось едва не полным разрывом с Варагесом – так, как никто и предположить не мог. Сама охота прошла с еще большим успехом, чем в прошлый раз, зато при переработке дичи в самом городище случилась драка между одним из смольцев и двумя варагесскими парнями. Причем пострадавшей стороной вышли варагесские молодцы: одному из них смолец выбил глаз, а другому – передние зубы.

Агилив немедленно послал за Дарником – своих дружинников князь мог судить лишь сам. Встревоженный таким оборотом Рыбья Кровь, забыв про подвернутую ногу, прямо в ночь поскакал в городище.

И наутро на площади Варагеса во всей красе состоялся дарникский суд. Понять, кто прав, кто виноват в этой драке, было весьма затруднительно, поэтому князь поступил просто: на перекладину ворот перекинули две веревки, и смольца вместе с его ни в чем не повинным напарником поставили на крошечные чурбачки с петлей на шее и связанными за спиной руками. Сам виновник происшествия, ловко балансируя на чурбачке, вскоре сумел освободиться от веревки и выбрался из петли. Его напарник был менее удачлив и, оступившись, повис в удавке. Хотя по знаку князя Свирь тут же перерубил веревку и напарника быстро откачали, урок для новой дружины и варагесцев был преподан со всей наглядностью. Зрителям оставалось только гадать, дал бы знак князь, если бы в петле находился сам драчун, или нет, заодно вспоминали и обещание Дарника никого просто так не убивать, да и само наказание лишний раз убедило всех присутствующих, какой иногда грозной бывает верховная княжеская власть. Целую неделю после этого весь Варагес ходил слегка притихший.

А прибытие новых подданных между тем продолжалось: по двое, по трое гребцы, не дожидаясь приезда княжеской дружины, бежали своим ходом в Варагес, благо уже имелась наезженная колесницами дарникцев колея. В городище их кормили, предоставляли ночлег, а на следующий день со своими сопровождающими отправляли в Смоль. О чрезмерных на это расходах речь уже не заходила.

Наступил март-сухий, любимый месяц князя – не только потому, что двадцать пять лет назад именно в эту пору родился и он, и – шестнадцать лет спустя – оба его сына, но, главное, из-за стремительного увеличения светового дня, что всегда вызывало у Дарника самые смелые ожидания на предстоящее лето. Кругом не только все таяло, но успевало подсыхать, и на первую траву из Варагеса и Смоли уже вовсю выгонялись коровы и овцы. Снег сохранялся лишь в оврагах и рытвинах, и на солнце ополченцы порой с удовольствием раздевались до рубашек.