Выживший. Роман о мести - Майкл Панке

Пес вдруг зарычал, и Гласс обернулся. Со стороны деревни медленно приближались четверо конных индейцев – по одежде и прическам явные сиу. До них оставалось шагов семьдесят, и Гласс прикинул было, успеет ли добежать до густых деревьев на вершине, однако вспомнил первую встречу с пауни и решил остаться на месте.

Немногим больше месяца назад трапперы и сиу еще совместно сражались против арикара во время той памятной осады. Сиу тогда отказались от битвы, их недовольство тактикой полковника Ливенворта разделяли и в отряде пушной компании Скалистых гор. Сохранили ли сиу то же отношение к трапперам – Гласс не знал, и теперь, перед подъезжающими индейцами, пытался собрать в кулак всю уверенность, какая в нем осталась.

Трое из сиу больше смахивали на подростков, один был старше – лет двадцати пяти. Юнцы осторожно приблизились с ружьями наготове, будто окружая незнакомого зверя. Старший ехал на полкорпуса впереди и держал лондонскую фузею небрежно, дулом поперек конской шеи. На крупе рослого пятнистого жеребца красовалось тавро «U.S.» – конь был из табуна Ливенворта: будь обстоятельства не столь опасными, Гласс углядел бы в несчастьях Ливенворта изрядную долю юмора.

Старший из сиу направил коня ближе и остановился шагах в трех от Гласса. Окинув его взглядом с ног до головы, он перевел глаза на поленницу, пытаясь понять связь между изувеченным и грязным бледнолицым и мертвой скво из племени арикара.

Индеец, перекинув ногу через седло, легко соскочил на землю и подошел к бледнолицему. Под испытующим взглядом черных глаз Хью чуть было не поежился, однако стойко выдержал взгляд.

В отличие от Гласса индейцу – носившему имя Рыжий Конь – уверенности было не занимать. Высокий и широкоплечий, с мощной шеей и грудью, он держался гордо и прямо. В тугих косах торчали три орлиных пера по числу врагов, убитых в бою, тунику на груди украшали две узорные ленты, мастерски сплетенные из сотен игл дикобраза, выкрашенных в алый и темно-синий.

Не сводя глаз с бледнолицего, индеец медленно протянул руку и коснулся ожерелья на шее Гласса. Подержав в пальцах медвежий коготь, он перевел взгляд на шрамы вокруг головы и горла, а затем тронул Гласса за плечо, давая знак повернуться. При виде ран под ветхой рубахой он что-то сказал остальным – те подошли и тут же возбужденно заговорили, отталкивая друг друга и поминутно трогая спину Гласса.

Ран они видели много, однако такое им попалось впервые в жизни. Глубокие параллельные борозды, тянущиеся через всю спину, кишели белесыми червями.

Кто-то из младших, ухитрившись схватить одного пальцами, показал его раненому – и Гласс, вскрикнув от ужаса, принялся сдирать с себя рубаху в тщетной попытке дотянуться до ран на спине, а затем в отчаянии рухнул на четвереньки. От омерзения и бессилия его стошнило.

Устроив Гласса на коне позади одного из младших воинов, индейцы повернули прочь от арикарской деревни. Пес увязался было следом, и один из сиу остановился, подманил щенка ближе и ударил его по голове обухом томагавка. Подхватив тушку под задние лапы, он вскочил на коня и поравнялся с остальными.

Лагерь сиу лежал чуть южнее Гранд. Появление бледнолицего вместе с четырьмя воинами всех взбудоражило, за всадниками потянулась целая процессия.

Рыжий Конь подъехал к низкой хижине, стоящей в стороне от лагеря и расписанной причудливыми рисунками: молнии, бьющие из черных туч, бизоны вокруг солнечного диска, стилизованные человеческие фигуры, танцующие у костра. Рыжий Конь произнес приветствие, и через некоторое время из-за полога хижины показался старый согбенный индеец с глубоко посаженными глазами, почти скрытыми в морщинах. На ярком солнце он сощурился еще больше. Верхнюю часть его лица покрывала черная краска, за правым ухом висел мертвый ворон. Несмотря на октябрьский холод, индеец был одет в одну набедренную повязку, на дряблой груди перемежались черные и красные полосы.

Рыжий Конь сошел с седла и дал Глассу знак спешиться. Тот неловко шагнул вперед – раны болели после непривычной скачки верхом. Тем временем Рыжий Конь уже рассказывал шаману о странном бледнолицем, найденном в сожженном селении: как чужак освободил дух старой скво, как не выказал страха перед четырьмя воинами, хоть и был вооружен только заостренной палкой. Отдельно Рыжий Конь упомянул об ожерелье с медвежьим когтем и о ранах на спине и шее.

Шаман слушал не перебивая, глаза под хмурыми бровями смотрели пристально. Собравшееся племя теснилось ближе, стараясь не упустить ни слова; при упоминании червей, кишевших в ранах на спине, по толпе пролетел шепот.

Когда Рыжий Конь умолк, шаман подошел к бледнолицему. Головой он едва доставал Глассу до подбородка – зато медвежий коготь оказался прямо против глаз. Старый сиу ткнул в него большим пальцем, словно проверяя на подлинность, и тронул скрюченной ладонью розовые шрамы, идущие от правого плеча Гласса к горлу.

Повернув раненого спиной к себе, он рванул ветхую рубаху, ткань легко распалась. Толпа разом подалась вперед, разглядывая раны, о которых только что говорил Рыжий Конь. Послышались возбужденные голоса. У Гласса, который представил себе открывшееся зрелище, желудок подкатил к горлу.

Шаман что-то крикнул, толпа притихла, и он исчез за пологом хижины. Через несколько минут он появился, неся охапку разномастных кувшинчиков и вышитых бусинами мешочков. Он жестом велел Глассу лечь на землю лицом вниз, расстелил рядом с ним красивую белую шкуру и разложил на ней снадобья. Какие – Гласс не знал и не очень-то стремился выяснять: главное – очистить раны и избавиться от паразитов.

Шаман сказал что-то младшему из воинов, тот метнулся прочь и вскоре вернулся с черным котлом, полным воды. Старик тем временем доставал из мешочков снадобья и, принюхиваясь, подсыпал их в самый большой кувшин. Толпа почтительно замерла, в тишине разносился лишь тихий размеренный голос шамана.

Основой лекарства служила бизонья моча, которую взяли из мочевого пузыря крупного быка, добытого на охоте прошлым летом. К ней старик добавил ольховый корень и порох, получилась едкая жидкость, похожая на скипидар.

Шаман дал Глассу короткую, с ладонь, палку; тот не сразу понял, что с ней делать, однако потом сообразил, глубоко вздохнул и закусил палку зубами.

Шаман начал лить жидкость на раны.

Такой боли Гласс еще не знал – в тело словно вливали расплавленное железо. Поначалу кожу жгло участками по мере того, как жидкость попадала в каждую из пяти борозд, однако позже волна боли охватила все тело, сердце бешено билось, все убыстряя бег. Гласс сжал зубами мягкую деревяшку и попытался представить, как очистится тело после процедуры, однако боль не давала думать.

Едкая жидкость подействовала на паразитов как ожидалось: белые черви, извиваясь, десятками полезли наружу, и шаман принялся черпаком лить на раны воду, смывая и червей, и снадобье. Жжение понемногу стихло; Гласс только перевел было дух, как вдруг шаман вновь стал поливать раны жидкостью из большого кувшина.

Так повторилось еще трижды. После того как шаман смыл последние следы снадобья и накрыл раны дымящимися припарками из сосновой и лиственничной коры, Рыжий Конь помог Глассу войти в шаманскую хижину. Женщина из племени принесла раненому жареной оленины прямо с огня, и Гласс приказал себе не замечать боли, пока не поест. Затем он лег на бизонью шкуру и погрузился в глубокий сон.