Остров Надежды - Аркадий Первенцев

— Эмпирическим путем?

— Политработник рожден революцией. Он ровесник Октябрьского штурма, — ответил Куприянов. — Вы не согласны?

— Согласен, — сказал Ушаков. — Я думаю, ребята-то хорошие. Хотя не без пятнышек, если так можно выразиться. Донцов больше согласен с отцом, чем с курским горисполкомом. Вам, очевидно, не приходилось иметь дело с жилищным начальством, а я сам хлебнул, насиделся в приемных…

Куприянов кивнул.

— У нас на флоте тоже не малина, Дмитрий Ильич. Немало офицеров ютятся, другого слова не придумаешь. Снимают комнатки. Если нет, в общежитиях. Семью не могут выписать…

Ушаков покорно выслушал несколько примеров. Да и сам встречал не раз пасмурные лица офицеров, и не только на этом флоте. Однако ему не хотелось уводить разговор на утилитарную тему. Ему хотелось узнать, что думает Куприянов о главном, невольно затронутом в собеседовании с матросами, о понимании ими смысла и значения прошедших событий, где пролилась кровь их отцов. Не все знают об Уральском добровольческом танковом, зато знают о нехватке танков, о том, как якобы прошляпили. Героизм отступления, изматывание противника, крестные муки полков, грудью принявших вероломный удар врага, нередко пропускают мимо, а сосредоточивают внимание на выходах из мешков. А уж тут простор для любого злопыхательства, сарказмов…

— Героические картины истории могут дойти до потомков в истерзанном виде, — горько заключил Ушаков, — кровь отцов не просто краска на кисти, ее нельзя размазывать, как сурик или охру…

Куприянов аккуратно собрал бумаги, еще раз их просмотрел, прежде чем спрятать в папку, уклончиво заметил:

— Судя по всему, дело идет о бумаге и холстах. Но они же в ваших руках…

— Не уверен, — буркнул Ушаков.

— Вероятно, картина восстановится, когда сами участники возьмутся? — смягчил Куприянов.

— Кто? Павшие? Живые герои скромны и не навязываются, — настойчиво продолжал Ушаков. — Трус же, перележавший в кустах атаку, больше всех вопит о своем героизме.

— Дело не в трусости, — нахмурившись, заметил Куприянов, — мы говорим не о воинах, а о летописцах, насколько я понимаю.

— Для известного пошиба доморощенных Пименов события первых трех месяцев войны заслонили всю пятилетнюю эпопею. Маловато пишут о победах, а все больше о поражениях, об ошибках. Причем пишут ядовито, кусают поглубже…

— Очевидно, в первом этапе больше драматизма, — осторожно заметил Куприянов, вспомнив хвалебные статьи в солидной печати о подобных произведениях. — В романе главное — конфликт. Я так понимаю.

— Между кем? — спросил Ушаков.

— Между действующими лицами, — неопределенно ответил Куприянов. — А как вы думаете?

— Я как думаю? — Ушаков мучительно потер лоб. — В войне центр наиболее острого конфликта — между двумя противниками. Мы дрались за Советскую власть. Быть или не быть нашей Родине. Наш главный враг — фашизм. Широчайшее поле для обобщений, для показа драматических коллизий, гибкости ума, мужества масс и отдельных личностей. А кое-какие литераторы в поисках конфликта повернулись спиной к врагу. Среди своих принялись искать. Их враг — сотрудник «Смерша». Иные изображают его бог весть каким. Их страстно интересует, так или не так развернул свою часть наш полковник или генерал. Немцы порой пишут лучше о нас, они изумляются мужеству русских. Да разве конфликт между двумя идейными мирами заключается в том, как кто возьмет ту или иную горку? Скулят много, могилы тревожат, товарищ Куприянов. Плачут на реках вавилонских. А Волга текла кровью — не слезами. Так отдайте героям дань уважения. Прославьте их в веках… — Ушаков встал, прошелся. Его строгое лицо казалось обожженным. На висках пульсировали вены. — Я перенес первый этап войны почище неких летописцев. Я никого не проклинал. Никого не пытался свергать. Кутузов оставил Москву, гениальный полководец. Мы Москву не оставили. Через три месяца мы били гитлеровцев, как хотели. Кто может похвалиться такими успехами? Англичане, французы? У них был позорный Дюнкерк, но и его они простили своему Черчиллю, ибо так складывалось. Они не выдвигают на первый план ущербных героев, обиженных людей… Вот кто полосует ножом по холстам истории, товарищ Куприянов. Легче легкого воспитать нигилизм у смены. Откуда, вы думаете, эти самые ордена в коробке, а медали на игрушки? Ничто не проходит бесследно. Когда иной литератор принимается…

Куприянов спохватился:

— Мы заболтались, Дмитрий Ильич! Я обещал доставить вас к медикам. Только прошу, не относитесь к ним с предубеждением.

Ушаков отметил еще одно качество замполита — умение охлаждать страсти. Ему приходилось подчинять свои эмоции налаженному ритму.