Палач - Виктор Вальд

– Наш спаситель обломил стрелу, но сказал, что вынуть ее руками не сможет. Он умрет. Я верно понял?

Стоящий рядом с бюргермейстером мужчина кивнул.

– Чтобы он выжил, мне нужно то, о чем я хочу попросить епископа.

– Ладно. Пойдем.

Повозку пришлось оставить у ворот епископского замка. Да и сюда они добрались с большим трудом. Улицы Мюнстера на подъезде к замку были заставлены множеством таких же повозок, а во дворе замка было не протолкнуться.

Бюргермейстер понимающе улыбнулся и велел:

– Иди впереди. Только открой голову. Думаю, тебя тут не забыли.

Мужчина нехотя стянул капюшон и решительно надавил на толпу. Люди уже готовы были осадить наглеца, но ругательства, едва не сорвавшиеся с языка, так и не прозвучали, а оружие не было использовано. Побледнев, они отшатнулись, а затем, напирая спинами, попятились на несколько шагов. Воины, селяне, горожане и даже благородные господа, повернув головы и увидев палача подземелья Правды, поспешили сделать то же самое. Они дали ему дорогу даже с большей поспешностью, чем прокаженному. И самому сатане.

Стоявшая на ступенях стража, как и все, в полном молчании расступилась, не желая даже древками копий остановить этого человека. Идущий по пятам за бывшим епископским палачом Венцель Марцел почувствовал внутреннюю дрожь. Перед ним никто и никогда не расступался с таким необъяснимым страхом и беспокойством. Да и вряд ли нечто подобное когда-нибудь случится. Толпа, дающая дорогу Папе Римскому, императору, или королю, делает это с совсем другими чувствами. И не с такой поспешностью, животным страхом и, наверное, даже с почтением, как к этому необычному человеку. Ведь каждый из толпы, даже по воле величайших правителей оказавшись в руках палача, будет испытывать перед ним страх намного более ужасный, чем перед теми, кто послал их на муки.

Бюргермейстер, почувствовавший на себе множество любопытных взглядов, готов был даже остановиться и отдать этому внушающему ужас человеку какое-либо приказание. И все потому, что в этот миг ему хотелось быть причастным к такому непростому людскому вниманию. Пересилив себя, Венцель Марцел тайком перекрестился и, оказавшись в переходах замка, пошел рядом с палачом.

Здесь уже были другие люди. Приближенные к власти священнослужители не препятствовали вошедшим, но при этом смотрели на них как на гостей, вернее, на тех, кем они и были – просителями.

Узнав, что епископ сегодня принимает, но принимает в своей спальне, бюргермейстер с огромным огорчением, которое он, конечно, скрыл, расстался с несколькими золотыми монетами и довольно скоро оказался у огромной кровати с тяжелым балдахином из итальянской ткани.

Красные портьеры в тусклом мерцании всего десятка сальных свечей напоминали затухающий костер, от веселых огоньков которого скоро не останется даже жара.

Над меховым покрывалом, горбившимся посреди кровати, наклонился монах и шепотом произнес несколько слов.

– А-а-а, – послышалось из мехов, и оттуда же показалось восковое лицо епископа, – Подходи. Благодари…

Но едва Венцель Марцел стал изливать медовые слова благодарности за освобождение городских земель от кровавых разбойников, епископ махнул на него сухонькой ручкой:

– Не то, не то…

Бюргермейстер растерянно пробормотал:

– А также вашему племяннику, славному рыцарю фон Бирку…

Рука опять приподнялась и упала.

Встрепенувшись, Венцель Марцел поспешно достал из принесенной им кожаной сумки византийский шелк с ликом Богородицы и, развернув его, преподнес как можно ближе к лицу епископа.

– На этом нежном шелке руками моей красавицы дочери Эльвы вышита Матерь Божья. В золотых и серебряных нитях, с восточными редчайшими жемчугами она…

– Я хочу присесть…

Из затемненного угла выступили двое монахов и, соорудив из пуховых подушек горку, осторожно прислонили к ней своего хозяина. Старик неожиданно бодро развел руками, потом скрестил их на груди.

– Мои глаза уже не способны насладить душу даже чудной работой твоей, как мне говорили, прекраснейшей дочери. А вот уши мои все еще свежи. Ими я еще живу. Говорят, толпа ревела от восторга, когда он колесовал разбойников. Хрясь, хрясь…

– Да, он мастер своего дела…

– Мастер? Нет. Он великий мастер. Он достойнейший ученик мэтра Гальчини. Этого Гальчини мне подарил кардинал Павлесио, когда я был в Италии. Случилось это очень давно. Искуснейший палач и великий ученый муж был. Он все знал и все умел. Он даже знал, когда умрет. Он хотел передать свои знания и умения. Он сам выбрал себе ученика. Догадываешься, кого?

Венцель Марцел быстро кивнул.

– Вот его самого. Десять лет назад он должен был оказаться в аду. Но Гальчини из многих выбрал это чудовище. Я согласился. Мне было интересно, как из этого звероподобного существа можно сотворить нужного и полезного для меня человека. Множество дней и особенно ночей я провел, наблюдая за работой мэтра Гальчини. Он многое знал и умел. И этим он щедро поделился со своим учеником. Я сделал племяннику, этому мальчишке Бирку, достойнейший подарок…

Бюргермейстер, словно извиняясь, кашлянул.

– Рыцарь фон Бирк отпустил его от себя. Теперь он свободный человек.

– Отпустил? Глупец!.. – гневно воскликнул старик.

– Он спас жизнь своему хозяину. При осаде какого-то городка со стен полетело каменное ядро и, ударившись о штурмовую башню, разбилось на осколки. Один из осколков мог убить рыцаря. Но тот, о ком вы говорите, подставил свой щит и тело. Фон Бирк остался жив. А камень разбил щит его спасителя и ужасно покалечил руку, его державшую. Рыцарю не нужен однорукий слуга. Тем не менее, отпуская его на волю, барон тем самым отблагодарил палача.

Епископ долго молчал. Потом произнес короткую молитву и продолжил разговор:

– Палачу нужны обе руки. Теперь у него осталась только голова и то, что в ней.

– Этот человек пришел со мной. Он говорит, что сможет спасти свою руку. Для этого ему нужны инструменты мэтра Гальчини и еще немногое. Я осмелюсь просить за него, так как сегодня он спас мою жизнь и сохранил честь моей дочери.

– Да? – оживился епископ. – Мне об этом еще не докладывали.

– Это случилось всего пару часов назад. В нескольких милях от ворот Мюнстера.

– То есть у самих ворот. И что же там произошло?

– Свора оборванцев напала на мою повозку. Они ранили стрелой моего стражника. Они угрожали съесть меня и моих лошадей. Потом они стали терзать мою дочь. Этот человек, превозмогая боль раненой руки, разогнал разбойников и убил их главаря.

– И это у моих ворот, – печально произнес старик и еще печальнее добавил:

– Я на пороге смерти. Это знают все негодяи. Скоро в моих лесах будет не протолкнуться от всякого сброда, а благородные господа разорвут мое наследство. Виселицы Мюнстера опустеют, а в подземелье Правды будут хранить вино и брагу. А ведь еще совсем недавно епископские земли, находящиеся под моей сильной рукой, славились соблюдением законов Божьих и светских. Умирая, я не оставляю ничего. И хорошо, что я ничего не оставлю моим гнусным наследникам. Пусть этот человек возьмет все, что захочет в подземелье Правды.