Ярость ацтека - Гэри Дженнингс

– Говорят, что ты гнусный обманщик, который выдавал себя за гачупино: сперва внушил доверчивому старику, что якобы ты его родной племянник, а потом убил беднягу, дабы завладеть наследством.

– А ты, случайно, не слышал о том, что я насиловал монахинь и обворовывал сирот?

– Так ты совершал еще и эти преступления?

– Я вообще не совершал никаких преступлений, глупец. Я жертва. Ты вот утверждаешь, будто из своих книг вынес некоторое представление о том, что справедливо и нет. Так выслушай меня и скажи, случалось ли тебе читать о большей несправедливости, чем эта.

Я поведал ему свою печальную историю. Рассказал, как меня обвинили в том, будто я намеренно выдавал себя за другого (хотя на самом деле именно Бруто с детства внушал мне, будто я являюсь урожденным де Завала), и о страшных событиях последнего времени.

Лизарди слушал внимательно, изредка задавая вопросы. Когда я закончил рассказ о том, как Бруто пал жертвой собственного коварства, мой ученый сосед лишь покачал головой.

– Знаешь, чтобы ярче выразить свои идеи, я пишу басни, в которых многое выдумываю из головы, но клянусь, Хуан де Завала, мне в жизни не удавалось сочинить ничего столь поразительного, чем твоя правдивая история. – Тут Хосе нахмурился, взглянул на меня исподлобья и добавил: – Если только она правдивая.

– Я готов поклясться, что говорю правду, на могиле той шлюхи, которая, как уверяют, выносила, родила и затем продала меня.

– В этом нет нужды, я тебе верю. Ты уж не обессудь, но у тебя бы просто мозгов не хватило, чтобы самому придумать так лихо закрученную историю.

Еще неделю назад я бы предложил этому шуту-книгочею выбрать оружие и вызвал бы его на поединок, однако сейчас, натворив столько глупостей, я, как это ни парадоксально, чуток поумнел и научился не петушиться впустую. Ни к чему задирать этого умника, лучше держаться поближе к его припасам.

Неожиданно в камере появился тюремщик с наполненной провиантом корзиной, соломенным матрасом и хлопчатобумажным покрывалом. Он подошел к нашему алькову, поставил корзину и опустил на пол матрас.

– У меня уже есть один, – сказал Лизарди.

– Это для кабальеро, – буркнул тюремщик, кивнув в мою сторону. Последнее слово он произнес не без издевки.

Я вскочил на ноги.

– Как, мне теперь полагается матрас? Неужели вице-король понял, что местные власти допустили ошибку, и прислал мне подарок?

– Единственное, что пришлет тебе вице-король, так это тугую петлю, чтобы, когда тебя вздернут, шея сломалась сразу и палачу не пришлось вешать тебя дважды. – Он указал рукой на корзину, матрас и покрывало и пояснил: – Кто-то прислал слугу со всем этим для тебя и некоторой мздой для нашего брата, тюремного служителя. Имя твоего благодетеля слуга назвать отказался, да нам оно и без надобности. Даже метису вроде меня ясно, что если кто и позаботится о тебе, дон Убийца, так это женщина. Только женщина способна на такую глупость.

¡Ay María! Я знал это! Изабелла послала мне матрас и корзинку с едой. Никто никогда не любил меня так, как она. Бруто ошибался, считая Изабеллу ветреной, пустоголовой кокеткой. Приключившееся со мной несчастье отвратило от меня многих в Гуанахуато, включая и родителей девушки, но у нее самой любящее и верное сердце, доказательством чему служат эти дары! Я испытал бесконечное облегчение, сопряженное с толикой стыда, ибо все-таки позволил себе усомниться в Изабелле, гадая, не были ли правдой те недобрые слова, которые мне приходилось слышать от Бруто, да и не только от него одного. Теперь я уверился в том, что все старания недругов тщетны: моя дорогая Изабелла освободит меня из этой адской дыры и я снова буду скакать рядом с ее экипажем на paseo.

Я лежал на своем новом соломенном матрасе, насытив желудок и утолив жажду вином, и блаженно рыгал. Лизарди пристроился поблизости, но отвернулся в другую сторону, заявив, что не в силах терпеть исходящую от меня вонь.

Глаза мои закрылись, и я уже начал дремать, когда Лизарди вдруг прошептал:

– Хуан, ты не прав насчет того нотариуса.

– Что такое?

– Он вовсе не так глуп, как можно подумать.

– А разве стал бы умный человек утверждать, что годовалый ребенок способен выдать себя за другого?

– Версия, которой придерживался нотариус, – дескать, ты мошенник, обманом завладевший чужим наследством, – в точности совпадает с той историей, что рассказывали в гостинице, где я остановился. Люди, помнится, только об этом и толковали. Все наперебой судачили о том, как ловко ты провел дона Бруто, заставив поверить, будто ты его родной племянник...

– Повторяю: мне тогда едва исполнился год!

– Так-то оно так, однако в той истории, которую я слышал, об этом ни слова не говорилось.

– Эта история наверняка состряпана алчными «кузенами», которые жаждут заполучить мои денежки. Я должен любой ценой выбраться из тюрьмы и открыть людям глаза на то, как все было в действительности.

– Неужели ты не понял? Ведь алькальд и коррехидор, два самых влиятельных гачупинос в городе, присутствовали у смертного ложа твоего дяди, разве не так?

– Так. И что?

– Да то, что нотариус просто пересказал версию, которую распространяют городские власти. А почему они ее распространяют? Кто может приказывать градоначальнику? Только сам вице-король!

Я приподнялся на локте.

– Что-то я не пойму, с какой стати градоначальнику или вице-королю понадобилось распространять подобную клевету?

– А я тебе сейчас объясню. Именно гачупинос, как всем известно, управляют колонией. И вот получается, что более двадцати лет тебя ошибочно принимали за одного из них. Причем все вокруг, включая само семейство де Завала, считали тебя своим, хотя, если Бруто сказал правду, ты не только не гачупино, но и не креол. Ты презренный пеон, однако на протяжении многих лет никто ни разу не усомнился в твоем испанском происхождении.

Неужели ты не понимаешь, какими осложнениями это чревато для вице-короля, властей и всех гачупинос колонии. Они ведь утверждают, будто пользуются привилегиями по причине своего природного превосходства над всеми остальными. По их мнению, чистокровные индейцы и метисы мало чем отличаются от животных, и даже креолы, при всей чистоте их испанской крови, не пригодны для занятия высших постов в государстве. На этом зиждется их право на исключительность, и вдруг получается, что они приняли в свой круг пеона, причем долгие годы ошибочно считали его не просто испанцем, но гачупино, одним из самых блестящих кабальеро в колонии. Словом, ты являешься живым опровержением всех их жизненных принципов.

Я сел на матрасе и уставился на Лизарди, почти неразличимого в мерцающем свете свечи.

– Но я вовсе не желал опровергать ничьи принципы. По образу мыслей я гачупино. И все, что мне сейчас нужно, это возможность объясниться.