Хорнблауэр и «Атропа» - Сесил Скотт Форестер

— Стой, Чарли! — заорал вдруг рулевой.

В следующую секунду он бросился к кормовому буксирному концу и попытался сбросить его с деревянного битенга. Все смешалось. На бечевнике слышались крики, лошади ржали и били копытами. Хорнблауэр видел, как передняя лошадь, перепуганная насмерть, бросилась вверх по крутому склону: прямо впереди виднелось сводчатое устье туннеля, и лошади больше некуда было повернуть. «Королева Шарлотта» с размаху врезалась в берег. Женщины из второго класса завизжали. Какое-то время Хорнблауэру казалось, что судно опрокинется. Однако оно выровнялось и остановилось, буксирные тросы провисли, вторая лошадь, запутавшаяся в веревках, ошалело билась и, наконец, высвободилась. Рулевой выскочил на бечевник и намотал кормовой швартов на тумбу.

— Влипли, — сказал он.

С берега, откуда на паром смотрели испуганно ржавшие сменные лошади, сбежал еще один человек. Он взял под уздцы лошадей «Королевы Шарлотты». Форейтор Чарли лежал на бечевнике, лицо его было залито кровью.

— Ну-ка назад! — заорал рулевой на женщин, начавших было выползать из каюты второго класса. — Все в порядке. Назад. Только позволь им вылезти на берег, — добавил он, обращаясь к Хорнблауэру, — их труднее будет собрать, чем их же цыплят.

— Что случилось, Горацио? — спросила Мария, появляясь в дверях каюты первого класса с ребенком на руках.

— Ничего страшного, дорогая, — ответил Хорнблауэр. — Сиди спокойно. Тебе не стоит волноваться.

Он повернулся и увидел, как однорукий рулевой стальным крюком потянул Чарли за куртку, пытаясь приподнять. Голова форейтора безвольно откинулась назад, по щекам текла кровь.

— От Чарли проку не будет, — объявил рулевой, отпуская форейтора. Тот упал. Подходя, Хорнблауэр с трех футов почуял, что из окровавленного рта разит джином. Наполовину оглушен, наполовину пьян. Точнее сказать, и то и другое больше чем наполовину.

— А нам пропихиваться через туннель, — сказал рулевой. — Кто там в сторожке?

— Никого, — ответил конюх. — Все грузовые суда прошли рано утром.

Рулевой присвистнул.

— Придется вам отправляться с нами, — сказал он.

— Вот уж нет. У меня здесь шестнадцать лошадей — восемнадцать с этими двумя. Не могу же я их бросить.

Рулевой выругался, удивив даже Хорнблауэра, слышавшего в своей жизни немало крепких выражений.

— Что значит «пропихиваться» через туннель? — спросил Хорнблауэр.

Рулевой указал крюком на черное сводчатое устье.

— Сами понимаете, капитан, бечевника в туннеле нет, — сказал он. — Так что мы оставляем лошадей тут и проталкиваемся ногами. Мы кладем на нос пару «крыльев» — что-то вроде крамбол. Чарли ложится на одно крыло, я — на другое, головами внутрь, а ногами упираемся в стенки туннеля. Мы вроде как идем ногами по стене, и судно движется, а на южном конце мы опять берем лошадей.

— Ясно, — сказал Хорнблауэр.

— Сейчас я окачу эту сволочь водичкой, — сказал рулевой. — Может очухается.

— Может, — согласился Хорнблауэр.

Но вода не произвела ни малейшего действия на Чарли — у того явно было сотрясение мозга. Рулевой снова выругался.

— За вами идет еще одно торговое судно, — сказал конюх. — Здесь оно будет через пару часов. В ответ рулевой разразился потоком брани.

— Нам нужно засветло пройти запруды на Темзе, — сказал он. — Два часа? Если мы отправимся сейчас, мы только-только успеем до темноты.

Он посмотрел на врез канала, на устье туннеля, на болтающих женщин и нескольких дряхлых стариков.

— Мы опоздаем на двенадцать часов, — мрачно заключил он.

«Я на день позже приму командование», — подумал Хорнблауэр.

— Черт возьми, — сказал он. — Я помогу вам пропихаться.

— Спасибо, сэр, — ответил рулевой, подчеркнуто сменив панибратское «капитан» на уважительное «сэр». — Думаете, справитесь?

— Думаю, да, — сказал Хорнблауэр.

— Тогда давайте приладим крылья, — решился рулевой. То были маленькие навесы, отходившие с обеих сторон носа.

— Горацио, — спросила Мария, — что ты там задумал?

Именно это Мария должна была спросить. Хорнблауэр подмывало ответить словами, слышанными им когда-то на «Славе» — «страуса дою» — но он сдержался.

— Помогаю паромщику, дорогая, — спокойно ответил он.

— Ты совсем не думаешь о своем достоинстве, — сказала Мария.

Хорнблауэр был женат давно и твердо для себя уяснил: надо выслушать жену и сделать то, что считаешь нужным. Приладив «крылья», они с рулевым и помогавший с берега конюх подтолкнули судно, и оно заскользило к устью туннеля.

— Толкайте, — сказал рулевой, забираясь на левое крыло.

Ясно, что легче сохранять небольшую скорость, чем двигаться толчками. Хорнблауэр поспешно устроился на правом крыле. Судно медленно вползало в туннель. Хорнблауэр почувствовал ногами кирпичную облицовку. Упираясь в стену и как бы идя по ней, он толкал судно вперед.

— Крепитесь, сэр, — сказал рулевой — его голова была совсем рядом с головой Хорнблауэра. — Впереди две мили.

Двухмильный туннель, прорубленный в скальных породах Котсуолда! Не зря его называют чудом эпохи. Римляне со всеми их акведуками ничего подобного не построили. Дальше и дальше продвигалось судно вглубь туннеля, темнота сгущалась и стала наконец совершенно непроницаемой — сколько Хорнблауэр ни напрягал глаза, он ничего не мог различить. При входе в туннель женщины принялись болтать, смеяться и кричать, чтоб услышать отраженное от стен эхо.

— Курицы несчастные, — процедил сквозь зубы рулевой.

Теперь все, подавленные темнотой, смолкли — все, кроме Марии.

— Надеюсь, ты не забыл, что на тебе хороший костюм, Горацио, — сказала она.

— Да, дорогая, — ответил Хорнблауэр, радуясь, что она его не видит.

Делом он занимался малодостойным и отнюдь не приятным. Уже через несколько минут он почувствовал, что навес под ним очень жесткий. Потом заболели ноги. Он попытался изменить положение, и тут же понял, что делать это надо осторожно, иначе нарушается плавное движение судна. Рулевой сердито заворчал, поскольку Хорнблауэр не толкнул вовремя правой ногой и паром немного замедлился.

— Толкайте, сэр, — повторил он.

Так они и двигались в гипнотическом кошмаре. В кромешной тьме не слышалось ни звука — при такой скорости «Королева Шарлотта» совсем не поднимала волн. Хорнблауэр толкал и толкал. Ноги его ныли. Сквозь подметки башмаков он чувствовал, что кирпич кончился — его ноги упирались в голую скалу, грубо обработанную кирками проходчиков. Это еще усложняло дело.

Он услышал вдалеке негромкий звук, какое-то слабое бормотание, и понял, что уже довольно давно, неосознанно, слушает его. Звук усиливался и постепенно перешел в громкий рев. Хорнблауэр не знал, что это, но, поскольку рулевой явно не волновался, решил не спрашивать.