Бич Божий - Уильям Дитрих

Через два дня я присоединился к моим спутникам за городскими стенами, выехав на гнедой кобылице Диане. Отец успел накупить мне немало снаряжения, и я чувствовал себя отлично экипированным. Мой меч выковали в Сирии, вязаную шерстяную шапку привезли из Вифинии^[22], седельные сумки были изготовлены в Анатолии, бумага — в Египте, а чернила и стальные перья мы приобрели в лучших лавках Константинополя.

— Возможно, ты увидишь великие события и напишешь о них книгу, — сказал мне отец.

Я понял, что он гордится мной, и с величественным видом попросил:

— Достань нам хорошее судно. Я верю, что невзгоды остались позади и нас ждёт удача, отец.

Как мало мы тогда понимали!

Наш путь лежал на северо-запад, более чем на пятьсот миль, через проход Суццо и вниз от Маргуса по Дунаю, а потом — бессчётные мили до лагеря Аттилы. Во время своих набегов гунны двигались в противоположном направлении. (Так было в 441-м и 443 годах, и я хорошо сознавал, что после их вторжения мы увидим не цветущие города, а груды развалин.) Эти набеги и ещё один — с дальнего востока в 447 году — опустошили Фракию и Мезию^[23], сровняв с землёй такие города, как Виминакий, Сингидун, Сирмий, Ратиария, Сардика, Филиппополь, Аркадиополь и Маркианополь. Гунны продолжали истреблять и грабить провинции, пусть и не в таком масштабе. Например, всего несколько месяцев назад они захватили несчастный Аксиополь.

Однако каждую зиму варвары возвращались на свои луга, точно отхлынувшая волна. Константинополь по-прежнему стоял, и Аттила воздержался от дальнейших атак после обещания большей дани, поэтому можно было надеяться на восстановление разрушенных городов, если исчезнет постоянная угроза войны. Почему бы и нет? Гунны не оставили и камня на камне в близлежащих провинциях, разграбив всё подчистую, но их собственные потери были столь же велики, как и у римлян. И наше посольство могло бы положить конец безумию войны.

Мне велели приехать на виллу за городскими стенами, где собрались остальные члены посольства. Римляне спали в доме, а гунны под открытым небом, словно скот. На первых порах я не понимал, что это было — преднамеренное оскорбление или неловкий просчёт, но встретивший меня Рустиций пояснил, что гунны терпеть не могут находиться в четырёх стенах: «Они считают, что уют портит воинов, и потому разбили лагерь у реки, но не мылись и не купались в ней, опасаясь воды».

Так я впервые столкнулся с их странными суевериями.

Отправившись на поиски новых спутников, я обошёл виллу, всматриваясь вдаль, но увидел не гуннов, а лишь дым от их костра. Меня удивило это немалое расстояние, разделявшее нас.

— Странное начало партнёрства, — заметил я.

— Скоро мы будем спать вместе с ними на земле, — отозвался Рустиций.

Я предположил, что они нарочно спрятались от нас. Прежде мне казалось, что на меня обратят внимание в городе: как-никак я ехал по Константинополю в новых доспехах, но о нашем посольстве никто официально не объявлял. Очевидно, мы отправлялись в Хунугури с тайной миссией. Хризафий был непопулярен из-за выплат дани Аттиле и, несомненно, не желал привлекать внимание к дальнейшим переговорам. Лучше подождать до тех пор, пока мы не сможем во всеуслышание заявить об успехе.

Итак, я отворил дверь виллы и познакомился там с нашим послом Максимином, представителем императора. Он проверял списки высланных нам припасов, повернув голову к солнцу и ярким птицам, летавшим среди кустов роз. Это был один из тех благословенных природой людей, при появлении которых обычно встают, пусть даже они не обладают особыми талантами.

Густые седые волосы и борода, проницательные чёрные глаза, высокие скулы и греческий нос делали его похожим на мраморную статую, внезапно пробудившуюся к жизни. Величественная красота сочеталась в нём с осторожностью, предусмотрительностью и неторопливой значительностью дипломата, а его голос был глубоким и звучным. Когда он находился за тысячу миль от Константинополя, один его облик мог свидетельствовать о могуществе Восточной Римской империи, и он это знал. Однажды он сказал мне, что хороший дипломат должен быть и хорошим актёром. Однако Максимин считался не только способным, но и в равной мере благородным и образованным человеком. Он легко устанавливал контакты. Меня он приветствовал в изысканно вежливом стиле, но без намёков на дружелюбие и теплоту.

— А, да, Ионас Алабанда. Итак, вы будете нашим новым летописцем.

— Во всяком случае, секретарём. — Я скромно поклонился. — Я не претендую на роль Ливия или Фукидида^[24].

Отец учил меня не витать в облаках.

— Разумная скромность. Хорошая история — это не одни суждения, но и факты, а вы слишком молоды для суждений. Впрочем, успех миссии часто связан с тем, как излагают случившееся. Надеюсь, вы будете честны и справедливы.

— Я предан вам и императору, посол. И моя судьба зависит от нашего успеха.

Максимин улыбнулся.

— Достойный ответ. Быть может, у вас есть способности к дипломатии. Посмотрим. Нам и правда предстоит сложная задача, и нужно по мере возможности поддерживать друг друга. Сейчас опасные времена.

— Надеюсь, что не слишком опасные, — попытался пошутить я.