Тайный посол. Том 1 - Владимир Малик

В хатенке жизнь боролась со смертью. На стороне жизни стояло могучее здоровье пана Мартына, знания и мастерство Якуба и деда Оноприя, заботы Златки, Стеши и Яцька, отцовская поддержка Младена и материнское сердце Звенигорихи. На стороне смерти – одна маленькая, круглая, как лесной орешек, свинцовая пуля, застрявшая где-то глубоко в груди пана Спыхальского и настойчиво толкавшая его к могиле. Эти две силы были брошены на чаши весов – которая перетянет?

Пан Мартын чувствовал себя совсем плохо. Часто горлом шла кровь. Чтобы не стонать от острой боли, он прикусывал губы так, что они чернели. Его непрерывно бил озноб и мучила жажда. Яцько то и дело приносил из погреба холодный резко-кислый квас, и пан Мартын, цокая зубами о глиняную кружку, тяжело дыша, жадно пил. Почти ничего не ел, только пил.

– А, черт побери, чем только человек живет! – пробовал шутить, съедая за день две-три ложки жиденькой пшенной каши с молоком.

Стеша и Златка ни на минуту не отходили от него. Целыми днями попеременно сидели возле, подбивали подушки, меняли окровавленные и загрязненные сорочки и рядна под ним. Яцько дежурил ночью.

Дед Оноприй с Якубом ходили по-над Сулой, по рощам и оврагам – искали целебные травы и коренья. Потом варили ароматные настои, которыми трижды на день поили раненого, готовили мази.

Но все это мало помогало. Пану Мартыну становилось все хуже и хуже. На спине, под лопаткой, образовался большой нарыв. Сначала он был красный, потом посинел, наконец стал багрово-сизым и жег, как огнем. Пан Мартын, не имея отдыха от нестерпимой боли ни днем, ни ночью, извелся вконец.

На второй день после приезда Арсена, видно потеряв терпение, он взмолился:

– О добрейший пан Езус, спаси меня или забери скорей мою душу! Умоляю – не мучь больше!.. Сам видишь: чем такое лихо человеку, лучше – конец!..

Якуб долго осматривал нарыв, потом начал молча копаться в своих вещах. Из кожаного мешочка вытащил тонкий блестящий ножичек с острым, как бритва, лезвием.

– Надо резать, – сказал тихо.

Дед Оноприй сокрушенно покачал лысой головой.

– Ай-яй, это ж не трухлявый пень, Якуб, а живое тело. Подождем, пока само прорвет… Разрезать никогда не поздно, ваша милость. Зашьешь ли потом? Подождем, говорю тебе!

Якуб заколебался. Но Спыхальский лихорадочно зашептал:

– Режь, Якуб! Режь до дзябла! Все едно смерть!..

– Но это будет очень больно, дружок, – начал отговаривать его дед Оноприй.

– И так не легко… Уж вшистко^[174] силы истратил, терпя… Но надеюсь, что едну минутку злой боли переживу, черт побери!

Арсен взял его на руки – вынес во двор. Здесь было солнечно, тепло. Гудели на пасеке пчелы. От Сулы веял душистый осенний ветерок. Пан Мартын вдохнул его полной грудью и закашлялся. Капли крови упали на широкий деревянный топчан, на котором он сидел, поддерживаемый Арсеном.

Пан Мартын ничего не сказал. Только по изможденной желтой щеке медленно покатилась одинокая слеза и исчезла в давно не стриженных обвислых усах.

– Ну, держись, друг Мартын! Да укрепит тебя Аллах!

В руках Якуба сверкнул нож.

Женщины убежали в хату. Яцько сморщился и, часто моргая, выглядывал из-за дверей. Арсен крепче прижал к себе друга, положил его голову себе на плечо. У деда Оноприя в руках – наготове кусок белого полотна и горшочек с мазью.

Якуб стиснул зубы, твердо провел ножом по нарыву. Спыхальский вскрикнул. Из раны хлынула густая черная кровь. Что-то гулко стукнуло о топчан.

– Аллах экбер! Пуля?! – удивленно и радостно воскликнул Якуб. – Это же чудесно, Мартын-ага! Пуля вышла! Смотри!

Он вытер тряпкой окровавленную пулю, подал Спыхальскому. С лица Якуба не сходила радостная улыбка. Пан Мартын тоже улыбнулся. Взял пулю, подержал на ладони, оглядел со всех сторон, а потом крепко зажал в кулаке.

– А треклятая! Теперь ты у меня в руке, а не в груди! Выживу – привезу в подарок пани Вандзе… Скажу: «На, женка, подарок от турецкого султана, чтоб он пропал! Это вшистко, что заработал на каторге агарянской…» Ух, как мне любо стало! Уж не печет под лопаткой… Дзенкую бардзо^[175] тебе, пан Якуб… Если и помирать придется, то не страшно… Легко мне стало… Поживем еще, панове, поживем!

– Слава Богу, ему полегшало, – прошептал дед Оноприй, намазывая кусок полотна коричневой мазью и прикладывая к ране.

Спыхальский облизнул пересохшие губы и вытер ладонью вспотевший лоб. Ему и вправду сразу стало легче. И впервые за многие дни в его сердце загорелась искорка надежды. Он попросил, чтобы его отнесли снова в комнату. Ему вдруг захотелось спать.