Бог располагает! - Александр Дюма

Между тем голос, раздававшийся в органной нише, все изливал на гроб лорда Драммонда потоки звуков, похожих на слезы, моля Небеса о милосердии к усопшему, прощаясь с ним и обещая новую встречу, провожая уходящего друга к порогу вечности.

«Это несомненно Олимпия! — сказал себе Самуил. — Спрошу-ка у приятеля лорда Драммонда».

Он подошел к одному англичанину, который был с покойным в большой дружбе, и спросил, кто эта певица, чей голос ему незнаком, хотя поет она слишком хорошо, чтобы быть безвестной.

— Это певица, в чей голос лорд Драммонд был страстно влюблен, — отвечал англичанин. — Ее хорошо знают в Италии, но во Франции она никогда не выступала.

— Синьора Олимпия? — перебил его Самуил.

— Она самая. Умирая, лорд Драммонд заклинал ее оказать ему эту милость — спеть «Реквием» на его заупокойной службе, утверждая, что голос, который был ему так дорог, и в гробу еще раз осчастливит его. Госпожа Олимпия ему это обещала и, как видите, держит слово.

— Значит, лорд Драммонд знал, что она здесь?

— Нет, он послал ей эту просьбу в Венецию, еще в первую неделю своей болезни, чувствуя, что он болен смертельно. Ему оттуда ответили, что в Венеции синьоры Олимпии больше нет и где она, неизвестно.

— Стало быть, вы не знаете, с каких пор синьора Олимпия в Париже? — спросил Самуил.

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил англичанин, которого начинали удивлять столь настойчивые расспросы. Самуил оставил его и вернулся к Юлиусу.

— Это и в самом деле Олимпия, — сказал он, сверля собеседника глазами.

Но на лице Юлиуса не дрогнул ни один мускул.

— А, — протянул он без тени волнения. — И кто тебе это сказал?

— Близкий друг лорда Драммонда.

— А!

«Ни одного движения, и во взгляде ни искорки, — подумал Самуил, наблюдая за невозмутимым Юлиусом. — Или в жилах у него не осталось ни капли живой крови, или он ловко это скрывает. Ба! С какой стати ему притворяться? Да и способен ли он, в его-то состоянии и в эти годы, проявить такую силу, такое постоянство воли, он, который и в двадцать лет, в полном расцвете юности, никогда не имел ни воли, ни характера? Однако если Олимпия уже провела какое-то время в Париже, то не ради лорда Драммонда, коль скоро ему пришлось посылать людей на ее поиски. А покинуть Венецию и вернуться в Париж она могла только ради Юлиуса. Если так, она должна была известить его о своем возвращении. Почему же он не сказал мне об этом? Если он мог от меня это скрыть, так, возможно, и еще что-нибудь скрывает! В этом загадочном возвращении Олимпии есть какой-то секрет. Уж не плетут ли они вместе заговор против меня? Я встречусь с Олимпией. Если она видела Юлиуса, ей все известно: она знает, и что произошло в Сен-Дени в вечер дуэли, и каковы теперь намерения Юлиуса. Я ее заставлю говорить. Да, это средство все узнать. Юлиус ничего не желает мне рассказать, но чтобы я не вытянул всего, что мне нужно, из женщины, в дело должен вмешаться сам дьявол!»

Месса закончилась. Толпа, двинувшись к главному входу, стала быстро таять, Самуил же выбрал себе наблюдательный пост у дверей, ведущих в органную нишу.

Он сел в фиакр и велел кучеру подождать.

Затем он опустил шторы и принялся следить.

Минут через десять из органной ложи вышла женщина и села в закрытый экипаж.

То была Олимпия.

Карета, в которую она села, стала быстро удаляться.

Самуил опустил переднее окошко.

— Поезжайте, — приказал он, — за каретой, куда только что села та дама. Следуйте за ней шагах в пятидесяти, чтобы не возбуждать подозрений. Когда она остановится, остановитесь и вы.

Экипаж Олимпии остановился на Люксембургской улице у крыльца тихого, уединенного особняка.

Торопливо выскочив из своего фиакра, Самуил увидел, что Олимпия вошла в вестибюль и поднимается по лестнице.

Он быстро пересек двор и достиг лестницы.

Затем он стал подниматься по ступенькам, стараясь, чтобы Олимпия его не заметила.

На втором этаже она остановилась и позвонила.

Шум шагов Самуила заставил ее оглянуться.

Увидев его, она при всей своей выдержке побледнела.

Он молча поклонился.

— Вы здесь? — произнесла она.

— Вам странно видеть меня здесь, сударыня? — усмехнулся Самуил. — Но я и сам не меньше удивился, увидев вас в Париже. Прошу меня извинить, что являюсь так внезапно. Это потому, что я должен поговорить с вами о вещах весьма серьезных.

— Что ж, — обронила она. — Входите.

Слуга открыл перед ними дверь, Самуил вошел в прихожую, а оттуда в маленькую гостиную. Та, кого он называл Олимпией, но наши читатели уже зовут Христианой, вошла туда с ним.

— Слушаю вас, сударь, — сказала Христиана.

— Прежде всего, сударыня, разрешите задать вам один вопрос.

— Какой?

— Вы видели Юлиуса после вашего возвращения в Париж?

— Графа фон Эбербаха?

— Да.

— Я его не видела, — отвечала Христиана, — да и не стремлюсь увидеть.

— Вот как! — лицо Самуила выразило нескрываемое сомнение. — Но в Париж вы тем не менее вернулись.