Восхождение - Борис Сопельняк

– Я вас понял, – обрадовался Борис. – А можно я добавлю, что болен и нуждаюсь в квалифицированном лечении?

– Непременно! – ободрил его Вебер. – Непременно напишите, что у вас проблемы с легкими.

– И не исключено, что после рентгеновского обследования понадобится операция, – вставил Кольвиц.

– Спасибо, господа, – отбросил одеяло Борис. – Я готов. Вот только ни ручки, ни бумаги, ни чернил у меня нет.

– Я распоряжусь, – направился к выходу Вебер. – Все необходимое вам принесут. Вы идете? – обратился он к Кольвицу.

– Нет-нет. С вашего позволения, я немного задержусь, – достал он фонендоскоп, – надо послушать, как работают «кузнечные мехи» нашего барона.

«Кузнечные мехи» барона работали отвратительно. Больше того, дышать он мог лишь в полусидячем положении, а как только ложился, то начинал хрипеть и захлебываться. Это означало, что его легкие чуть ли не до самых верхушек заполнены жидкостью и всякой другой дрянью.

«Что делать, что делать? – маялся подле него Кольвиц. – Ведь если так пойдет и дальше, я его потеряю. А может, сделать прокол? Но чем, как? У меня нет даже полой иглы».

А Борис между тем заметно повеселел. Как только принесли бумагу и ручку, он взялся за письмо.

– Так-то вот, – привычно взмахнул он валявшейся на столе тростью, – мы еще повоюем.

Но каково же было его удивление, когда вместо пронзительного свиста трость издала какой-то чавкающий звук.

– Э-э, да ты подгнила, – поднес он ее к окну, – а еще из железного дерева! Ну что ж, подруга, – погладил он свою верную спутницу, – недаром говорят, что на Земле ничто не вечно: есть свой срок и у тебя. И у меня, – тяжело вздохнув, добавил он. – Но я-то еще посражаюсь! – одернул сам себя Борис. – Сейчас накатаю цидулку Гиммлеру, он прикажет отправить меня в больницу, там прочистят легкие и – на свободу! Как хорошо, что Андорра меня не забыла. А почему не забыла? Да потому, что я был хорошим правителем. Что значит «был»? – снова взмахнул он тростью. – Не только был, но и буду! – окончательно развеселился Борис.

Когда письмо было готово и Кольвиц ушел с ним к коменданту, Борис выбрался из каморки и, блаженно щурясь на солнце, растянулся на благоухающей свежестью траве.

– Господи, хорошо-то как! – сорвал он воинственно торчавшую ромашку. – Трава, солнце, ветерок и какая-то веселая пичужка, – прислушался он. – Что еще человеку надо? Да ничего. Ведь если я все это слышу, вижу и ощущаю, значит, я жив. А сейчас еще и погадаю, – начал он отрывать лепестки ромашки, – долго мне быть живу или нет. Впрочем, нет, не буду, – отбросил он цветок, – лучше этого не знать, пусть все будет так, как записано в книге судеб.

Светило солнце, дул теплый ветерок, заливалась птичка, а в душе Бориса сама собой всплыла мелодия его любимого романса. Он лег на спину, широко раскинул руки и, едва шевеля губами, беззвучно, совсем беззвучно запел: