Война иными средствами - Дженнифер М. Харрис

Потребление Китаем энергии и природных ресурсов – мощный драйвер геоэкономики в эпоху после холодной войны^[741]. Во многом здесь работают структурные факторы. Имея почти «1,4 миллиарда ртов и крепнущий национализм», Китай выстраивает свою геоэкономическую стратегию таким образом, чтобы обеспечивать достижение геополитических целей за рубежом и гарантировать сохранение легитимности компартии дома, тем самым порождая стратегическую уязвимость^[742].

В то же время, что кажется парадоксальным, масштаб китайского спроса на ресурсы действует как разновидность геоэкономического рычага^[743]. Например, это проявляется в переговорах Пекина по газовым контрактам и в умении добиваться преференций, причем не только во взаимоотношениях со среднеазиатскими поставщиками (тем же Туркменистаном), но и с Россией^[744]. Вдобавок сокращение американского спроса на энергию из некоторых регионов, в частности, из Западной Африки, может ознаменовать собой радикальное изменение внешней политики таких стран, как Чад и Ангола; по мере переориентации этими поставщиками своих энергетических потоков на восток, в сторону Азии, в том же направлении начинают двигаться капиталы, а геополитические отношения меняются соответственно^[745].

Помимо структурных факторов, можно выделить ряд ситуаций, в которых Китай открыто принимал (или намекал на возможность принятия) сторону энергетической и сырьевой стратегии, «отягощенной» геополитическими мотивами; примеры приводились выше, в том числе эмбарго на импорт редкоземельных металлов в знак выражения недовольства позицией других стран по спорным территориям в Южно– и Восточно-Китайском морях; можно вспомнить и слова Ван Илиня, председателя китайской национальной корпорации морской нефтедобычи (КНКМН), который в 2012 году назвал китайские буровые платформы «мобильной национальной территорией и стратегическим оружием»^[746]. Воплощение на практике подобных взглядов случилось в мае 2014 года, когда на фоне обострения обстановки в Южно-Китайском море Китай разместил свою первую глубоководную буровую платформу в точке, которая, как писали СМИ, «являлась наиболее чувствительной из возможных, примерно в 17 милях от крохотного островка, предмета притязаний Китая и Вьетнама»^[747]. В прессе прибытие платформы описывалось так: «Мало кто верил, что добыча нефти была основной причиной появления буровой установки „HD-981“, принадлежащей китайской национальной корпорации морской нефтедобычи, то есть государственному энергетическому гиганту»^[748]. По замечанию Холли Морроу, специалиста по геополитике энергетических программ из Гарвардской школы имени Джона Ф. Кеннеди, «корпорация – это бизнес и это политика… Дело не сводится к добыче, на кону всегда суверенитет»^[749].