Большевики. 1917 - Антон Антонов-Овсеенко

В новом правительстве Керенский, совмещая пост министра-председателя с постами военного и морского министра, сконцентрировал в своих руках большую власть, а возмущавшийся более всего преждевременным опубликованием сведений о «протоколе Ермоленко» Н. В. Некрасов, бывший до того министром путей сообщения, после удачного начала антибольшевистской кампании получил из рук Керенского пост заместителя министра-председателя и министра финансов: это становится понятным из протоколов заседаний Временного правительства, в которых, среди прочего, отмечались имена и должности присутствовавших членов кабинета.

В своей новой роли главы правительства Керенский, вопреки собственным предыдущим усилиям по либерализации общественной жизни, теперь начал проявлять особенную активность в сторону её, наоборот, всемерного ограничения, с той поправкой, что такая кардинальная смена политики была вызвана разрушительной деятельностью большевиков и была поначалу направлена прежде всего против большевиков и их печатных органов. Однако новый министр-председатель не остановился на мерах, направленных против прессы большевиков, а перешёл к наступлению на свободу печати в целом: Керенский фактически инициировал восстановление предварительной военной цензуры. «Новое время» в номере от 15 (28) июля публикует два сообщения на эту тему, объединённых общим заголовком «Восстановление военной цензуры». В первом из них, «От Временного правительства», сконцентрированы объяснения, долженствовавшие убедить общественность в оправданности предпринимаемых ограничений: «За последнее время наблюдались неоднократные случаи помещения в повременной печати военных сведений, разглашение которых отражалось крайне вредно на ходе военных действий, оказывая иногда прямую помощь врагу… Временное правительство вместе с тем признало нужным ныне же, не ожидая введения в действие постановления о военной цензуре, установить временные правила о воспрещении разглашения в повременной печати военных тайн и установления уголовной за то ответственности». Следом идёт и текст самого постановления: «Воспрещается помещение во всякого рода повременных изданиях и других произведениях печати, без предварительного просмотра военной цензуры, сведений, относящихся к военным действиям российских армии и флота, а равно о состоянии армии и флота, и о всех мероприятиях военного характера, разглашение коих может нанести ущерб интересам российских или союзных армий и флотов. Виновный в нарушении сего постановления, если в деянии его не заключается признаков преступлений, предусмотренных статьёй 108 уголовного уложения, подвергается: заключению в тюрьме на время от двух месяцев до одного года четырёх месяцев, или аресту на время не свыше трёх месяцев, или денежному взысканию не свыше десяти тысяч рублей, причём суд может подвергнуть виновного денежному взысканию независимо от тюремного заключения или ареста. Настоящее постановление ввести в действие по телеграфу до обнародования его правительствующим Сенатом».

Но, как мы уже говорили ранее, цензура политическая — в лице осуществлявшего её в эпоху самодержавия Главного управления по делам печати МВД — была официально ликвидирована решением Временного правительства от 4 марта 1917 г. Однако никакого специального решения по вопросу о ликвидации цензуры военной не принималось. Более того, согласно п. 13 постановления правительства № 11 от 8 марта 1917 г. Юридическому совещанию при Временном правительстве поручалось «разработать вопрос о пределах применения военной цензуры», то есть тем самым фактически подтверждалось, что де-юре военная цензура продолжала действовать. Тем более что с юридической точки зрения между ликвидацией политической и военной цензуры по итогам Февральской революции существовала определённая разница. Другое дело, что по Положению о военной цензуре, введённому в действие с началом войны в 1914 г., этот вид контроля над содержанием печатной прессы осуществлялся под руководством того же Главного управления по делам печати МВД, а поскольку само управление было упразднено, то, следовательно, и военная цензура де-факто прекратила своё действие. И Керенскому как новому главе правительства в июле пришлось фактически восстанавливать действие военной цензуры, при том, что подспудной целью восстановления де-юре цензуры военной было восстановление де-факто и цензуры политической — иначе почему бы Керенский не озаботился этим ранее, а не сразу после Июльского выступления?

В целом события июля-августа 1917 г. позволяют утверждать, что кардинальный поворот политики Временного правительства от политики либерализации общественной жизни произошёл не вообще, а в качестве непосредственной реакции на красноречивую деятельность большевиков, угрожавшую не только весьма относительному общественному спокойствию, но прежде всего власти самого Временного правительства в целом и личной власти Керенского в частности. В итоге и старательно сформированная Временным правительством в период марта-июня 1917 г. либеральная модель общественного устройства была свёрнута, сменившись на разносторонние ограничения всех демократических свобод, в том числе свободы печати.

Ещё одним очевидным итогом Июльского выступления стало поражение кампании по дискредитации большевиков и освобождение большой группы их партийных активистов и вождей: бесконечно держать под арестом значительную в количественном отношении группу активистов без того, чтобы предъявить общественности убедительные доказательства их вины в чём-либо, не представлялось возможным. Следствие, на которое, как это будет показано далее, оказывали давление и сам Керенский, и министерство юстиции Временного правительства, действительно не смогло представить убедительных доказательств «предательства родины» большевиками, как, впрочем, и вообще каких бы то ни было доказательств их вины в чём-либо.

Однако у защитников версии подкупа большевиков со времён 1917 г. остаётся в запасе один оригинальный аргумент: будучи представителем социалистов в правительстве, Керенский будто бы специально не педалировал предъявление доказательств их связи с германским генштабом, опасаясь раскрытия таких же связей между другими левыми партиями, в частности эсеров, и военными штабами стран Антанты. Так, Г. Л. Соболев, например, уверен, что «эсеровская партия сама получала деньги от Антанты. Боясь скандальной огласки, её руководители посчитали за благо снять вопрос с повестки дня». Мы ранее также приводили данные из переписки германских дипломатических и военных чинов, подтверждающие интерес военных союзников России, прежде всего Англии и Франции, к оплате сил, выступавших за войну[110]. Однако, как и в случае с переговорами между офицерами германского генштаба Шидицким и Люберсом, с одной стороны, и русским прапорщиком Ермоленко, с другой, здесь также приходится полагаться лишь на тот же самый, сугубо внешний германский источник. К тому же о том, что «Антанта расходует колоссальные средства для поддержки военных усилий и подкупа влиятельных лиц»[111], германским чинам, по источникам Б. И. Николаевского, рассказали те люди в России, для которых Ленин и большевики составляли ощутимую конкуренцию на политическом поле — меньшевики Шкловский и Аксельрод.