Россия при смерти? Прямые и явные угрозы - Сергей Кара-Мурза

Что же мы наблюдали в отношении к КГБ? Полное вырождение этой даже простейшей структуры анализа, сведение его к выводу-заклинанию: «госбезопасность — враг всего светлого и должна быть уничтожена».

Понятно, что у большинства людей вызывали отвращение методы, которые в 30-е годы использовали репрессивные органы — пытки и расправы с невиновными. Это отвращение было внеисторичным, иначе бы задумались — откуда все это взялось и как бы действовали они лично, служа в ГПУ, но не со своим нынешним сознанием, а как продукт того времени.[28]Для нас здесь важен тот факт, что отвращение к методу было явно перенесено на функцию (это называется «канализация стереотипа» — перенесение ненависти на другой объект). Преступной была объявлена сама эта функция.

Вспомним антиправовое и разрушительное для государственности решение об автоматической и поголовной реабилитации всех жертв политических репрессий. Это лишило легитимности всю предыдущую деятельность органов госбезопасности и идеологически обосновало их уничтожение. Более того, это, в общем, лишило легитимности и насилие государства при обеспечении своей безопасности.[29]Когда в дополнение к этому в право была введена категория «репрессированные народы», был запущен механизм кровавой войны на Кавказе — попробуйте теперь хотя бы остановить этот маховик.

В отношении к спецслужбам государства произошло, в лучшем случае, сужение сознания. Оно сконцентрировалось на одной идее-фикс: КГБ надо уничтожить, потому что он занимался политическим сыском, который был государству не нужен. Допустим, что не нужен. Тут явный разрыв логики. Разумный человек мог бы сказать: КГБ надо упразднить, поскольку все выполняемые им функции государству не нужны.

Но так сказать было бы очевидной глупостью. Что безопасность государства требует постоянной борьбы с очень большим спектром опасностей, в котором деятельность политических противников занимает свое ограниченное место, понятно без всяких специальных изысканий.[30]

Нарастание «неполитических» опасностей мы сегодня видим на каждом шагу, но могли работники госаппарата задуматься о них и раньше.

Вот, летом 2002 г. заговорили о появлении в России массовой социальной группы, беспризорных подростков. Прошли конференции, слушания, заявления В.В. Путина, и вот результат — поручение тогдашнему вице-премьеру В.Матвиенко «срочно разрешить эту проблему». Каково качество этого решения? Мало того, что установленный в России общественный строй непрерывно выбрасывал на улицу детей и подростков, так что никак Матвиенко устранить объективные причины явления не могла. Было еще и «техническое» препятствие — подорваны те государственные институты, которые только и могли справиться с задачей.

Сам язык выдает суть дела: если массовая беспризорность есть проблема государственной безопасности, то адекватными ей техническими средствами владеют именно органы государственной безопасности, а не вальяжные дамы. Как могли политики у власти забыть, что заниматься проблемой беспризорников после гражданской войны было поручено ВЧК и ГПУ? Ведь этот факт отражен во множестве книг, фильмов и мифов.

Спектр функций КГБ был чрезвычайно широк, о многих опасностях обыватели и не подозревали, потому что были от них защищены непрерывной кропотливой работой соответствующих структур. К возникновению этих опасностей люди были не готовы, они вызвали культурную травму.

Вот небольшой инцидент. В 1968 г. в Венесуэле был убит партизан с автоматом Калашникова. Возник международный скандал, обвинили Кубу в поставках оружия партизанам, а СССР — в поставках оружия на Кубу. В течение нескольких дней в ООН была представлена документально подтвержденная история этого конкретно автомата от момента его выпуска с завода. Путь его был таков: продажа Египту, вывоз в Израиль в числе трофейного оружия во время войны 1967 г., продажа автоматов с государственных складов израильской мафии, которая занималась контрабандой оружия. Именно в конторе этой мафии в Белизе венесуэльские партизаны и купили данный автомат.

Это — автомат, захваченный в джунглях Венесуэлы. А боевики Басаева восемь лет получали новенькое оружие, иногда даже опытные образцы, которых не было еще на вооружении российской армии — и проследить его путь оказалось невозможно. Вероятно, и заинтересованности в этом не было, но для подстраховки были ликвидированы и структуры, которые способны восстановить всю цепочку.

Сейчас много говорят об «организованной преступности». Она уже во многом определяет положение в стране и судьбу значительной доли населения. Конечно, главной предпосылкой для ее расцвета было изменение общественного строя, но подобные системы, возникнув и начав воспроизводиться, «освобождаются» от предпосылок, они уже сами создают условия для своего существования. Их можно искоренять и держать под контролем только с помощью активных структур, адекватно организованных и оснащенных. Именно такими структурами были в советское время ВЧК, ОГПУ, НКВД и КГБ. Они не только искоренили бандитизм и другие виды организованной преступности после Гражданской и Отечественной войн, но и потом не позволяли им выйти на режим расширенного воспроизводства. Разве трудно было понять, что ликвидация структур КГБ будет означать и ликвидацию функции «замораживания» организованной преступности?

Надо было чиновникам российского государства на время утратить способность к рациональному мышлению, чтобы приложить руку к уничтожению одного из очень сложных продуктов нашей цивилизации — органов госбезопасности высшего класса. Но ведь и сегодня не видно никакого проблеска рефлексии, никакой попытки проанализировать тогдашние решения.

Одной из несущих конструкций советского государства была наука. По сути, ее предполагалось не реформировать, а подвергнуть революционной трансформации, как и другие институциональные матрицы советского строя (колхозную систему, армию, промышленность и т. д.). Вспомним те постулаты, которые были положены в основу доктрины этой трансформации, которая вырабатывалась в 1991 году.