Код цивилизации. Что ждет Россию в мире будущего? - Вячеслав Никонов

К весне — лету 1945 года эта роль в закрытых оценках все чаще стала отдаваться Советскому Союзу, хотя бы потому, что только он располагал набором характеристик, приписываемых глобальному конкуренту: положением в центре Евразии, военной мощью, неприемлемыми для США идеологией и общественным строем. Первое развернутое обоснование этой позиции можно обнаружить в подготовленном в апреле 1945 года докладе УСС «Проблемы и цели политики Соединенных Штатов», где СССР представал в роли «евразийского гегемона», способного в силу органически ему присущих «экспансионистских устремлений» и ресурсов «стать для США самой зловещей угрозой из всех известных до сих пор».

В качестве инструментов «профилактического сдерживания» предлагалось исключить советское влияние в Японии, не допустить его распространения на всю Германию и Китай, а также создать систему обороны, состоящую из трех эшелонов. Первый — военно-политический блок США и стран Западной Европы, второй — сеть военных баз от Исландии и Гренландии до Карибского бассейна, третий — система обороны обеих Америк. Уход из Европы рассматривался равнозначным «приглашению России к берегам Атлантики и чревато риском оказаться лицом к лицу с Россией, подмявшей под себя всю Европу»^[233].

Во многом решающим для определения политики в отношении СССР стало заседание кабинета 21 сентября 1945 года, на котором рассматривалось предложение многоопытного военного министра Генри Стимсона (это было его последнее заседание) о возможности поделиться знаниями о ядерном оружии с Москвой для сохранения союзнических отношений. Будь Рузвельт жив, так бы и произошло. Но и тогда эту идею поддержали 13 из 18 присутствовавших. Однако противники такой идеи во главе с военно-морским министром Форрестолом организовали утечку в прессу, извратив ее суть (дать русским бомбу) и приписав идею бывшему вице-президенту Уоллесу, слывшему ультралибералом. Больше Трумэн к этому вопросу не возвращался^[234].

Был и еще ряд важных факторов, который заставлял искать серьезного врага и находить его именно в Советском Союзе. Печатнов совершенно справедливо указывает на «большие опасения верхушки Пентагона в связи с перспективой обвальной демобилизации и демонтажа всего военно-промышленно-научного комплекса США, созданного в годы войны и теперь казавшегося ненужным в глазах значительной части американского общества. В этой обстановке СССР представлялся идеальным эквивалентом фашистской угрозы, дающим как нельзя более подходящее и единственно правдоподобное объяснение сохранения и дальнейшего наращивания американской военной мощи… Подобной идентификации противника помогала и ставшая популярной в Вашингтоне ассоциация советского режима с нацистским на основе схожих внешних черт — политическая диктатура, «экспансионистская» официальная идеология, враждебная либеральной демократии, и т. д.»^[235].

Идеи американской исключительности приобрели однозначно явную антисоветскую окраску. «Убежденные в том, что Провидение назначило нас избранным инструментом противодействия коммунизму, где бы он ни угрожал миру, стабильности и морали, мы заняли позиции на Армагеддоне и воевали во имя Господа, — писал Генри Коммаджер. — Те, кто не был с нами, были против нас, говорили мы, и использовали огромные суммы денег, влияние и, наконец, военную силу, чтобы нанести удар по силам зла и вдохновить и вооружить руку добра. Тем самым мы разделили мир на два лагеря по признаку моральности»^[236].

Осенью 1945 года в ОКНШ Соединенных Штатов была разработана новая «Стратегическая концепция и план использования вооруженных сил США», где утверждалось, что «единственной ведущей державой, с которой США могут войти в конфликт, неразрешимый в рамках ООН, является СССР». «Стратегическая концепция разгрома России» стала быстро дополняться конкретными военными планами. Первый из них был разработан в октябре 1945 года, он предусматривал ядерные бомбардировки 20 крупнейших городов Советского Союза. За несколько месяцев в военно-стратегическом планировании США Советский Союз превратился из союзника в противника, хотя само по себе поведение Москвы явно не давало для этого достаточных оснований (СССР действовал в рамках ялтинских и потсдамских договоренностей, не началась еще даже советизация режимов в странах Восточной Европы)^[237]. К началу 1946 года мотивы советской политики трактовались в Пентагоне как неотличимые от фашистских, что предполагало и свод принципов, применявшихся в годы войны к государствам оси — недопустимость умиротворения, бесполезность переговоров, ставка на силовое уничтожение агрессора.

Сталин ответил речью 9 февраля 1946 года, в которой возродил установку о капитализме как источнике войн и призвал советских людей осуществить новый рывок, чтобы быть готовым «к любым неожиданностям». На Западе эту речь восприняли как отказ СССР от сотрудничества. Госдепартамент запросил мнение на этот счет своего посольства в Москве и получил, наверное, самый знаменитый в истории дипломатии ответ — «длинную телеграмму» о мотивах советского поведения. Джордж Кеннан создал тот демонический образ Советского Союза, который оказался столь востребованным в администрации США: от природы враждебная Западу сила, движимая идеями экспансии и нуждающаяся во внешних врагах для спасения своей тоталитарной системы. Руководство СССР воспринимает только логику силы, и поэтому он должен быть сдержан преобладающей силой Запада. Министр обороны Форрестол сделал все, чтобы телеграмма получила максимально широкое хождение в Вашингтоне. Созданный весной 1946 года State-War-Navy Coordinating Committee предложил положить ее в основу выработки внешней и оборонной политики. Стратегия прояснилась: отпор «советской экспансии» по всему миру, отказ от компромиссов с СССР, силовое давление — «сдерживание».

28 февраля госсекретарь Бирнс предупредил «потенциальных агрессоров», что ответом им будет военная сила США. 5 марта Уинстон Черчилль выступил со знаменитой Фултонской речью, согласованной с Трумэном и в его присутствии. Черчилль говорил о воздвигнутом тоталитарном режиме, о «железном занавесе», для разрушения которого необходимо возобновить англо-американское военно-стратегическое сотрудничество.

Ужесточение западной позиции не ограничивалось риторикой. Оно принимало форму создания единого военного командования, «ремобилизации» промышленности, наращивания ядерного потенциала, расширения сети военных баз, создания «вспомогательных сил» из бывших германских и японских военнопленных, разработку совместных планов войны с СССР. Первый из них — под названием «Пинчер», — подготовленный к лету 1946 года, предусматривал атомные бомбардировки СССР с английских баз, расположенных на самих Британских островах и в Египте. Сентябрьский «доклад Клиффорда», составленный по указанию Трумэна, прямо говоря о стремлении Москвы к мировому господству, ставил задачу оградить от советского проникновения Западную Европу, Восточную Азию, Средиземноморье и Ближний Восток^[238]. Соглашения о военных базах были заключены с Португалией (Азорские острова), Исландией, приняты решения о создании баз на японской Окинаве, Каролинских, Маршалловых и Марианских островах, Филиппинах.