Евроцентризм - эдипов комплекс интеллигенции - Сергей Кара-Мурза

О том, что структуры нашего общества были «нецивилизованными», мы наслышаны много. Здесь мы затронем только одну сторону: эти претензии, взятые из арсенала евроцентризма, исходили из постулата, что общественные структуры и институты СССР были противоестественными и созданными якобы в соответствии с политической схемой «марксизма-ленинизма». Как образец нам указывались аналогичные институты Запада как на продукт якобы естественной эволюции общества. Поскольку этот постулат утверждался со всем авторитетом науки и престижем «духовных лидеров» типа Сахарова и Лихачева, в массе своей интеллигенция ему поверила — и помогла идеологической машине КПСС внедрить этот постулат в сознание большинства населения. Так вот, имеющееся в нашем распоряжении общедоступное научное знание позволяет утверждать, что этот постулат — ложь. Не только не существует «естественной» или «правильной» модели общественных институтов и норм, но и, более того, многие советские нормы и традиции, смешные для человека Запада, были наследием традиционного общества и в этом смысле были естественны для России, не испытавшей той культурной мутации, какой стала для Запада Реформация. Покажем это на примере двух общественных институтов — власти и социального обеспечения, затронув, разумеется, лишь отдельные стороны этих явлений, но те, в которых отражаются фундаментальные метафоры двух типов общества.

Возьмем самый крайний случай, который давно стал предметом издевательств для просвещенного интеллигента — традиция советских представительных органов торжественно принимать решения единогласно. Фотографии Верховного Совета СССР с единодушно поднятыми руками вызывали хохот. Во, тоталитаризм, ха-ха-ха! То ли дело на Западе — за решение надо бороться, все в поту, и перевес достигается одним-двумя голосами. Ясно, что у них решения гораздо правильнее. И ведь если бы этот смеющийся интеллигент задумался и вспомнил хотя бы свой институт или КБ и практику их «парламентов» (партбюро, профкома, дирекции, собрания и т. д.), то сам пришел бы к выводу, что и у нас, и на Западе речь идет о ритуале, а решение реально принимается не в момент голосования. И что принятие решения с перевесом в один голос на деле означает просто отсрочку решения, ибо реализовать программу даже при пассивном сопротивлении половины участников невозможно.

Что же означает ритуал голосования в обоих «моделях». Он отражает главную метафору общества. В одном случае голосование — способ достижения перемирия в «войне всех против всех» и способ поиска компромисса конкурирующих индивидуальных воль. Во втором случае — демонстрация единства всех и подтверждение общей солидарной воли. А компромисс и поиск приемлемого для всех решения ищется до ритуальной церемонии голосования, и этот процесс прямо с ритуалом не связан. Ритуал демонстрации единства и обещания всеми выполнять принятое решение — древний ритуал, сохраняемый традиционным обществом. Это мы видим и в процедурах голосования в советах директоров японских корпораций, где не жалеют времени и сил на предварительное обсуждение проектов решения, но принимается оно единогласно. Это мы видим и в сохранившихся «примитивных» обществах, изучаемых антропологами. Вот выдержки из описаний Леви-Стросса и цитируемых им работ других ученых:

«Насколько глубоко могут быть укоренены в сознании установки, совершенно отличные от установок западного мира, безусловным образом показывают недавние наблюдения в Новой Гвинее, в племени Гауку-Кама. Эти аборигены научились у миссионеров играть в футбол, но вместо того чтобы добиваться победы одной из команд, они продолжают играть до того момента, когда число побед и поражений сравняется. Игра не кончается, как у нас, когда определяется победитель, а кончается, когда с полной уверенностью показано, что нет проигравшего.

…Важно отметить, что почти во всех абсолютно обществах, называемых «примитивными», немыслима сама идея принятия решения большинством голосов, поскольку социальная консолидация и доброе взаимопонимание между членами группы считаются более важными, чем любая новация. Поэтому принимаются лишь единодушные решения. Иногда дело доходит до того — и это наблюдается в разных районах мира — что обсуждение решения предваряется инсценировкой боя, во время которого гасятся старые неприязни. К голосованию приступают лишь тогда, когда освеженная и духовно обновленная группа создала внутри себя условия для гарантированного единогласного вотума»

[27, с. 300–301].

Просвещенному и рационально мыслящему человеку и это покажется абсурдным, но это уже — вопрос ценностей. Опыт, однако, показал, что без традиций и «иррациональных» норм, запретов и ритуалов, может существовать, да и то с периодическими болезненными припадками (вроде фашизма) лишь упрощенное, механистическое общество атомизированных индивидуумов. Сложные поликультурные, а тем более полиэтнические общества устойчивы до тех пор, пока не позволяют пошлой рационализации навязать им «прогрессивные» западные нормы. Вот красноречивая иллюстрация, которую приводит израильский политолог Яарон Эзраи:

«Любопытный пример политического табу в области демографической статистики представляет Ливан, политическая система которого основана на деликатном равновесии между христианским и мусульманским населением. Здесь в течение десятилетий откладывалось проведение переписи населения, поскольку обнародование с научной достоверностью образа социальной реальности, несовместимого с фикцией равновесия между религиозными сектами, могло бы иметь разрушительные последствия для политической системы»

[18, с.211].

Разве трагический опыт Ливана не показывает, что это нежелание знать отнюдь не было абсурдным? Ливан разрушен и с трудом встает из пепла. Но ведь мы везде видим одно и то же: там, где власть получают люди, проникнутые мироощущением евроцентризма, грубо разрушаются все традиционные культурные нормы и ритуалы, вызывающие у самодовольного культуртрегера отвращение как «архаические пережитки». Об этой особенности либерального мышления писал К. Лоренц в 1966 г. в статье «Филогенетическая и культурная ритуализация»:

«Молодой „либерал“, достаточно поднаторевший в научно-критическом мышлении, обычно не имеет никакого представления об органических законах обыденной жизни, выработанных в ходе естественного развития. Он даже не подозревает о том, к каким разрушительным последствиям может повести произвольная модификация норм, даже если она затрагивает кажущуюся второстепенной деталь. Этому молодому человеку не придет в голову выбросить какую-либо деталь из технической системы, автомобиля или телевизора, только потому что он не знает ее назначения. Но он выносит безапелляционный приговор традиционным нормам социального поведения как пережиткам — нормам как действительно устаревшим, так и жизненно необходимым. Покуда возникшие филогенетически нормы социального поведения заложены в нашем наследственном аппарате и существуют, во благо ли или во зло, подавление традиции может привести к тому, что все культурные нормы социального поведения могут угаснуть, как пламя свечи»

[29, с.164].

Разве не такое поведение «молодого либерала» мы наблюдали во все годы перестройки и наблюдаем еще сейчас?

Непосредственно к этому примыкает вторая проблема, которую идеологи перестройки формулировали в виде риторического вопроса: