Россия и мир в XXI веке - Дмитрий Тренин

Кризис глобализации, сопровождающий окончание ее первой волны, особенно выгодной Западу, возродил интерес к геополитике и ее главному инструменту в XXI столетии – геоэкономике. Суверенизация стала знаменем незападного мира. «Китайская мечта» председателя КНР Си Цзиньпина, модернизационный драйв его индийского коллеги Нарендра Моди, «неоосманизм» турецкого лидера Тайипа Реджепа Эрдогана – все это веяния времени. Формирующаяся вторая глобализационная волна будет опираться, по-видимому, на стремление незападных стран не «раствориться» в «едином мире», а продвинуть себя, свои интересы и идеалы в нем. Китай уже двинулся на запад – и в прямом, и в переносном смысле.

В самой Европе тяга к суверенитету также присутствует. Она проявляется в таких разных тенденциях, как стремление отдельных государств, от Великобритании до Венгрии, к большей автономии от Евросоюза; в сложностях в реализации общей миграционной политики ЕС; в примеривании Германией на себя роли единоличного лидера объединенной Европы; в сепаратистских движениях в Шотландии и Каталонии. Чего пока действительно не наблюдается, так это стремления Европейского союза в целом и его ведущих членов к большей независимости от США.

Глобализация протекает волнообразно. Ее первая волна конца XIX – начала ХХ века затихла, столкнувшись с национальным фактором. «Именно национальные силы, – писал Игорь Шафаревич, – превратили Первую мировую войну из обычной войны за определенные территории в войну на уничтожение»[83]. Затихание первой волны глобализации обернулось ростом национализма, протекционизма, радикальных идеологий и в конце концов – новой мировой войной.

Нынешний кризис глобализации не абсолютизирует суверенитет, поскольку оставляет его в «сетке» взаимозависимостей. Суверенность не означает изоляции от внешнего мира, абсолютной «отдельности» конкретной страны. Это, скорее, способность принимать решения в соответствии с национальными интересами, не подчиняться давлению со стороны или же блоковой (союзнической) дисциплине. Обретение такой способности требует усилий и сопряжено с рисками. Не все решаются на подобный путь. Значительное число государств, оставаясь формально суверенными, зависят от более крупных стран в финансовом, политическом или военном отношениях. Есть и зависимость другого рода.

Глобализация сделала границы прозрачными, пористыми. Современный мир – это мир всеобщей взаимозависимости. Ни одна страна не может нормально существовать без разветвленных внешних связей. Контактность (connectivity) – важнейшее качество любой успешной страны. Движение через государственные границы товаров и услуг, капиталов и рабочей силы, информации и идей в наши дни стало более свободным, чем когда бы то ни было. В этих условиях национальный суверенитет проявляется не в независимости от внешнего мира (она недостижима и губительна), а в способности государства быть конкурентоспособным, эффективным и привлекательным, и прежде всего для своих собственных граждан.

Серьезной угрозой суверенитету является финансовая зависимость. Во второй половине 1980-х годов Советский Союз, выйдя на рынки внешних заимствований, вскоре попал в долговую зависимость от западных кредиторов, что не могло не отразиться на внешней политике СССР. В 1990-х годах бюджет Российской Федерации постоянно зависел от того, предоставит ли Международный валютный фонд очередной транш. В 1998 году РФ объявила дефолт по внешним обязательствам. Лишь в начале 2000-х годов Россия смогла расплатиться по долгам СССР и снизила уровень суверенного долга до минимальной величины – 10 % ВВП. Несмотря на трудности, связанные с санкциями, российские компании в 2014 году сумели расплатиться по своим обязательствам. Угроза нового дефолта в обозримой перспективе является маловероятной.

Проблему для суверенитета, таким образом, создает односторонняя зависимость – финансово-экономическая, политическая или военная, не компенсируемая другими факторами. Другую проблему представляет собой уязвимость политических систем государств. В одних случаях эта уязвимость является результатом слабости и неустойчивости часто коррумпированной власти, которая может быть свергнута, в том числе при помощи или в результате вмешательства извне. В других случаях речь, напротив, идет о жестко авторитарных режимах, которые подавляют оппозицию и в конце концов рушатся вместе с государством, которое они подминают под себя. Крах государства в этом случае также имеет международные последствия.

Что касается России, то ей инспирированная извне «цветная революция» не угрожает. Все революционные изменения в российской истории до сих пор являлись результатом доведения внутренних противоречий до ситуации взрыва. Иностранное вмешательство при этом иногда имело место, но роль иностранцев всякий раз была в целом несущественной. Гораздо большую проблему для России как в начале ХХ века, так и в его конце представляли неготовность или неспособность правящего слоя осознать необходимость назревших перемен и своевременно провести экономические и политические реформы. Такое промедление «верхов» только стимулировало «революционное нетерпение» «низов». Расплатой за это стал двукратный на протяжении ста лет крах российской государственности и распад страны.