Тревожных симптомов нет. День гнева - Илья Варшавский

…Мы останавливаем автомобиль перед воротами Центра. Висящее на них объявление доводит до всеобщего сведения, что въезд общественного транспорта на территорию категорически воспрещен.

Отщелкиваем свой пропуск в маленьком черном аппарате и сразу попадаем в иной мир.

Густые, нависшие кроны деревьев, посыпанные розовым песком дорожки, спрятанные в густой зелени белые коттеджи, полная тишина.

Если бы не вспыхивающие при нашем приближении указатели, можно было подумать, что мы перенеслись на несколько столетий назад.

Указатели приводят нас к большому одноэтажному зданию, обнесенному высоким забором.

Небольшая калитка в заборе заперта. Я нажимаю кнопку звонка, и через несколько минут появляется худой высокий человек, облаченный в синий халат. Он долго и с явным неудовольствием разглядывает наш пропуск.

– Ну что ж, заходите!

Мы идем за ним. В нос нам ударяет запах зверинца. Весь двор уставлен клетками, в которых резвятся мартышки.

– В кабинеты заходить нельзя, – говорит наш проводник.

– Мы имеем разрешение.

– Они сейчас работают. Никому не разрешается заходить, когда они работают.

– Но тут же ясно написано в пропуске, – настаиваю я.

– Скоро перерыв, они пойдут обедать, тогда и посмотрите.

Нужно ждать, ничего другого не остается. От нечего делать мы разглядываем мартышек.

– А они тут зачем? – спрашивает Тони, указывая на клетки.

– Не знаю. Я сторож, мое дело их кормить, а что с ними там делают потом, меня не касается.

– Ну их к черту! – говорит Тони. – Поедем домой, Свен.

– Когда у них обед? – спрашиваю я.

– А вот сейчас буду звонить.

Раздается звук колокола. Мартышки прекращают свою возню и припадают к решеткам.

Я почему-то испытываю невольное волнение.

Открываются массивные двери, и из дома выходят пять горилл.

Мартышки в клетках начинают бесноваться. Они вопят, размахивают руками, плюют сквозь прутья.

Гориллы идут медленным шагом, высокомерные, в ярких халатах, слегка раскачиваясь на ходу. Они чем-то удивительно походят на Лоя.

Рядом с нами истошным голосом вопит маленькая обезьянка с детенышем на руках. Она судорожно закрывает ему ладошкой глаза, но сама не может оторвать взгляда от приближающейся процессии.

Шум становится невыносимым.

Тони зажимает уши и отворачивается. Его начинает рвать.

Гориллы проходят мимо, не удостаивая нас даже поворотом головы, и скрываются в маленьком домике, расположенном в конце двора.

– Все! – говорит сторож. – Через час они пойдут обратно; если хотите, можете подождать.

Я подхожу к одной из клеток.

В глазах маленькой мартышки – тоска и немой вопрос, на который я не могу ответить сам.

– Бедная девочка! – говорю я. – Тебе тоже не хочется быть хуже своих сородичей.

Она доверчиво протягивает мне лапку. Я наклоняюсь и целую тонкие изящные пальчики.

Тони трогает меня за рукав:

– Пойдемте, Свен. Есть предел всему, даже… здравому смыслу.

Назад мы идем уставшие и злые. Тони что-то насвистывает сквозь зубы. Это меня раздражает.

У поворота на главную аллею стоит обнявшаяся парочка. Я их сразу узнаю.

– Снимите шляпу, Свен, – высокопарно произносит Тони. – Сегодня мы присутствуем при величайшем эксперименте, кладущем начало расширенному воспроизводству лопоухих.

Я поворачиваюсь и что есть силы бью кулаком в его ухмыляющийся рот.

– Вы идеалист, Свен, – говорит Тони, вытирая ладонью кровь с губы. – Неисправимый идеалист. И ударить-то по-настоящему не умеете. Бить нужно насмерть. Писатель!

Я приближаюсь к ним, сжав кулаки и проклиная себя за то, что у меня никогда не хватит духа поднять руку на женщину. Тони идет сзади, я слышу его дыхание у себя за спиной.

Первой нас замечает Лилли. У нее пьяные, счастливые глаза.

– Поздравьте нас, мальчики, – говорит она. – Все получается просто великолепно! И гороскоп изумительный!

Мы молчим.

Лой берет ее под руку, Лилли оборачивается к Тони:

– Я вернусь через десять дней. Пожалуйста, не напивайся до бесчувствия.

Мы оба глядим им вслед. Когда они доходят до поворота, Тони говорит:

– Поедем ко мне. У меня есть спирт, полная бутылка спирта.

* * *

Проходит всего три дня, но мне кажется, что мы постарели за это время на десяток лет.

Я улетаю. Тони меня провожает.

– Вот письмо к Торну, – говорит он, протягивая мне конверт. – Думаю, что Торн не откажется вас взять. Ему вечно не хватает людей. Ведь археология не входит в список официально признанных наук. Приходится рыть лопатами.

– Спасибо, Тони! – говорю я. – По правде сказать, мне совершенно наплевать, чем они там роют. Меня интересует совсем другое.

– Чепуха все это, – говорит Тони. – Двадцатый век. Не понимаю, что может вас интересовать там.

– Не знаю. Мне хочется вернуться в прошлое. Понять, где и когда была допущена роковая ошибка. Может быть, я напишу исторический роман.

– Не напишете, – усмехается он, – ведь сами знаете, что не напишете.

Я смотрю на часы. Пора!

– Прощайте, Тони!

– Подождите, Свен! – Он обнимает меня и неловко чмокает в щеку.

Я поднимаюсь по трапу. Тони смотрит на меня снизу вверх:

– Скорее возвращайтесь, Свен!

– Я вернусь! – кричу я, но шум мотора заглушает мои слова. – Вернусь месяцев через шесть!

Ошибаюсь я ровно на год…

* * *

Стоит мне снова переступить порог моего дома, как у меня появляется такое ощущение, будто этих полутора лет просто не существовало. В мире все идет по-старому.

Первым делом я звоню Тони.

– Здравствуйте, Свен! – говорит он. – Очень рад, что вы уже в городе.

– Не могу сказать того же о себе, – отвечаю я. – Ну, как вы живете?

Тони мнется.

– Послушайте, Свен, – говорит он после небольшой паузы, – вы сейчас где?

– Дома.

– Можно, я к вам приеду?

– Ну конечно, Тони!

Через десять минут раздается звонок в дверь.

– А вы молодцом, Свен, – говорит он, усаживаясь в кресло. – Вас просто не узнать!

– Похудел на десять килограммов, – хвастаю я.

– Ну что ж, могу только позавидовать. Как там Торн?