Птица малая - Мэри Д. Расселл

Приняв решение, Эмилио выжидал момент для следующего хода. Тот наступил во время тихого позднего утра, через неделю после того, как Марк и София, чьи синяки поблекли до желтых и зеленых тонов, смогли передвигаться почти без стонов, и цвет лица у Д. У. стал получше, а Джордж вышел из депрессии. Все выглядели отдохнувшими.

— Я обдумал свое нынешнее состояние, — объявил Эмилио Сандос.

Все поглядели на него с любопытством, удивленные таким личным заявлением. Лишь Энн уловила интонацию и улыбалась, ожидая кульминации.

— И понял, что никогда в жизни не был так счастлив. Однако, — заключил он с торжественной искренностью, — я бы переполз через ваши мертвые, обгорелые тела, если бы так смог добраться хоть до чего-нибудь, зажаренного во фритюре.

— Тресковые палочки, — предложил Джимми. Эмилио простонал в знак согласия.

— Пончики в сахарной пудре, — мечтательно произнес Марк.

— Картофель-фри, — вздохнул Джордж.

— Сырные слойки, — сказала Энн убежденно. — Я тоже скучаю по хрустящему и вкусному.

— Жареный стейк, — высказался Д. У. и добавил: — Дьявол! Стейк, и точка.

Жалобно кряхтя, София встала и направилась к террасе.

— Мендес, ты куда? — окликнул Д. У.

— В гастроном.

Д. У. посмотрел на Софию так, будто у нее только что выросла вторая голова. Но Энн уже присоединилась к ней.

— В самую высокотехнологичную кладовку этого мира, — туманно объяснила Энн, прежде чем разжевать: — В катер, Д. У! Подготовиться к вечеринке.

Сандос хлопнул в ладоши, в восторге от того, что его поняли; мужчины вскочили, чтобы примкнуть к Энн и Софии, — все, кроме Марка, который встал неспешно, хотя и с энтузиазмом. Это было именно то, что прописал бы доктор, — но придумал Эмилио. Всем нам необходимо, решил он, ощущение необузданности, свободы, дабы противостоять пораженческим настроениям невольных узников, лишенных права выбора.

Всей толпой они взобрались по обрыву и направились к катеру, по пути оживленно споря о меню, пока в конце концов не сошлись на африканской кухне. В процессе обсуждения стало ясно, что мясо на уме у каждого, не только у Д. У. В отсутствие руна, слава Богу, можно включать музыку, танцевать, есть мясо, и сейчас они горели от нетерпения. Руна были вегетарианцами, и когда люди в первый и единственный раз открыли консервы с говядиной, поднялся страшный гвалт, а хампий, где это произошло, объявили запретным — люди так и не поняли, в каком смысле, — и покинули то ли навсегда, то ли на время. С тех пор члены иезуитской группы тоже стали вегетарианцами, а на «Стелле Марис» они ели главным образом рыбу.

Шагая к катеру и с радостью видя, что к Д. У. тоже вернулась часть его прежней энергии, Эмилио вспомнил, что видел в катере ружье, и неожиданно предложил, чтобы Д. У. подстрелил пиянота. Идею встретили криками одобрения, но София удивила всех, сказав, что евреи не едят дичь и потому придется ограничиться запасами продовольствия на катере. Они остановились и уставились на нее.

— Охота запрещена иудаизмом, — сообщила София. Никто об этом раньше не слышал.

— Я, как вы знаете, не соблюдаю кошрут, — сказала она, слегка смутившись, — однако нахожу невозможным есть свинину или моллюсков и никогда не ела дичь. Но если вы сможете убить животное чисто, то, полагаю, это допустимо.

— Милая, если чистое убийство — все, что тебе нужно, буду рад угодить, — сказал Д. У., когда они подошли к катеру.

Вновь ощущая себя сильным, он распахнул люк грузового отсека и вынес наружу ружье — славный старый винчестер, стрелять из которого его учил дед и который Д. У. прихватил с собой отчасти из сентиментальности. Тщательно проверив ружье, Д. У. зарядил его, затем направился к стаду пиянотов, пасшихся на равнине возле реки. Усевшись, он использовал в качестве треноги собственное узловатое колено. Энн смотрела, как он прицеливается, привычно удивляясь тому, что чудовищное косоглазие Д. У. нисколько ему не мешает. С трех сотен ярдов он уложил молодого пиянота, а звук выстрела вернулся к ним эхом, отразившись от северных холмов.

— Вот это да! — восхитился Джордж.

— По мне, это достаточно чисто, — сказала София.

Д. У., коему присвоили титул Могучего Охотника, направился к туше, чтобы разделать ее с помощью Энн, позднее объявившей, что это мероприятие было интересным упражнением в полевом анатомировании, — а остальные тем временем установили барбекю. К середине дня все были умиротворены и счастливы, словно доисторический отряд олдуванских охотников, насытившись непривычными и вожделенными белками и жирами, чувствуя, что впервые за несколько месяцев поели по-настоящему. Глубоко в своих генах они были зверями саванны, и плоские луга с разбросанными по ним редкими деревьями каким-то смутным образом ощущались ими, как родные. Флора этой равнины была теперь знакома людям, и они знали целый ряд растений, годившихся для поддержания жизни. Коронарии только смешили их, укусы змееголовов были болезненны, но не ядовиты. Окружающая местность уже стала им домом, как в эмоциях, так и на деле, и людей больше не тревожило, что они живут открыто.

Таким образом, Ракхат казался им знакомой величиной, и когда люди, один за другим, заметили незнакомца, решительно направлявшегося к ним, то лишь немного удивились, полагая, что это торговец с баржи, который прибыл за грузом цветов, не зная, что все Ва Кашани отсутствуют, выкапывая где-то корни пик. И конечно, они не встревожились, поскольку руна были миролюбивы и безобидны, как олени.

Позже Д. У. Ярбро вспомнит, как вдумчиво Алан Пейс выбирал музыку, которую он преподнесет Певцам первой, чтобы познакомить их с человеческой культурой. Утонченные математические восторги кантаты Баха, волнующие аккорды секстета из «Лючии ди Ламмермур», спокойные, навевающие воспоминания красоты Сен-Санса, величественность симфонии Бетховена, вдохновенное совершенство квартета Моцарта — все это было рассмотрено. И нынешнее событие невольно напомнило об Алане Пейсе. Музыку, звучавшую из динамиков катера, пока к ним приближался Супаари Ва Гайджур, выбрал Джордж, в немалой степени разделявший эклектический вкус Алана. И хотя Алан не избрал бы именно эту композицию, чтобы представить Ракхату человеческую музыку, то, что услышал Супаари, было на самом деле тем, от чего Алан Пейс получал удовольствие: ритмичная мощь, воспаряющие вокальные партии и инструментальная виртуозность — не девятая симфония Бетховена, но шедевр стадионного рока Ван-Халена, 5150. Причем мелодия, как поймет впоследствии Энн, соответствовала ситуации. Исполняемая в тот момент песня называлась «Лучшее из двух миров».

Эмилио сидел спиной к незнакомцу и, увлеченно подпевая хору, ничего не замечал, пока по испуганным взглядам друзей не догадался, что прямо над ним находится нечто большое и опасное. Привстав, он обернулся — как раз вовремя, чтобы отразить атаку. Этот удар, будь он нацелен в кого другого, мог убить или, по крайней мере, покалечить, но Эмилио Сандос еще в детстве выучился распознавать намерения противника и отвечать ударом на удар тому, кто пытался его уничтожить — сделать так, чтоб его просто не было. Не колеблясь, он нырнул под взмах тяжелой руки, без вреда пронесшейся над его головой, и, стремительно выпрямившись, ударил плечом в живот, по взрывному хрюканью соперника определив, что у того сбито дыхание. Когда чужак рухнул на спину, Эмилио упал на него, пригвоздив его руки своими коленями, а предплечьем, будто стальным бруском, притиснув горло. Глаза Эмилио выражали угрозу, понятную даже тому, кто никогда не видел таких глаз: ему ничего не стоило сломать хрупкую трахею, достаточно было одного движения.