Я - инопланетянин - Михаил Ахманов

Вздрогнув, Фэй пробормотала:

– А те, кто ее выдернул, сгубив миллионы людей… это Старейшие? Или твой Вселенский Дух? Или другая сознательная сила?

– Нет. Всего лишь инстинктивная реакция вселенской ноосферы. Смотри, – я кивнул на пламя спиртовки, – вот крохотный огонек, но он обжигает. Ты поднесла к нему руку – случайно, ненамеренно – и ощутила боль. Что ты делаешь? Отводишь руку… Но огонек остался, ты можешь обжечься опять и обжигаешься – раз, другой, десятый, пока не сработает инстинкт: отдернув руку, ты дунешь на пламя. Дунешь несильно, огонь погаснет, получится Анклав… А если непроизвольно шевельнешь рукой и опрокинешь спиртовку, исчезнет Земля или Солнечная система… Понимаешь?

Фэй кивнула, зачарованно глядя на спиртовку.

– Пламя ненависти, жгучая заноза, кара небес… Выходит, мы сами виноваты? В том, что случилось?

– Во всех бедах, которые постигают человека, виновно его неразумие и непочтительность к предкам – так, кажется, у Конфуция? Ну, бог с ними, с предками… А в остальном все верно.

– Но время, почему время?.. Ты говорил, что здесь случилось времятрясение… Ход времени ускорился, за секунды пролетели годы или века, в разных местах по-разному… Что это значит, Цзао-ван? Почему так, а не…

– …огонь с небес? – подхватил я. – Не потоп, не извержение вулканов, не солнечный протуберанец, не комета, павшая на Землю? Это формы Апокалипсиса, который придумал человек. Мироздание – если хочешь, Вселенский Дух – действует без грохота и шума, но инстинктивно выбирает самый верный способ. Ты ведь дунешь на маленький огонь, а не зальешь его ведром воды, не втопчешь в землю, не сожжешь из бластера… Только дунешь, и воцарится хаос времени и сотрет помеху. Принцип минимального воздействия, милая, великий закон, который правит Вселенной…

Фэй вздрогнула, прижала ладошки к губам. Глаза ее стали огромными.

– Ты говоришь, Арсен, они все ринутся сюда? ЕАСС, Восточная Лига, мусульмане, Индия, Россия… Наверное, ты прав… и это значит, что все повторится… Что же нам делать, дорогой? Что делать?

– Не грызть друг другу глотки хотя бы рядом с эоитом. Риндо сказал, что в следующий раз все будет хуже, много хуже… Такие конвульсии ноосферы случаются в других мирах, Старейшие их наблюдали и поняли, что предотвратить их невозможно. Вот случай, милая, когда бессильны боги, а все в руках людей, в моих, в твоих… Ты ведь мне поможешь, маленькая фея? Девушки из Хэйхэ – они ведь все умеют?

Она слабо улыбнулась.

– Я помогу, Цзао-ван… Но как? Что я должна делать?

– Быть рядом со мной, – сказал я, поднимаясь, – ибо лишь любовью спасется мир.

Кажется, Фэй это устраивало. Повеселев, она вскочила на ноги, кинула взгляд на наши мешки, бесшабашно махнула рукой и повернулась ко мне.

– Куда теперь, Цзао-ван? Куда ты меня унесешь?

– Куда захочешь. В Петербург, в Калифорнию или Австралию, в Скалистые горы или на нильские берега… Впрочем, я знаю! Знаю одно место, где растут дубы и скоро расцветет сирень. Тебе там понравится, девочка.

Мы стояли под звездным небом, и я, запрокинув голову, отыскал неяркий огонек, светивший в полутора парсеках от Земли. Совсем небольшое расстояние в космических масштабах, а для Старейшего просто ничтожное… Там, у этой звезды, плыло во тьме и холоде огромное живое облако – Риндо, мой мудрый брат; оттуда он говорил со мной, вселяя уверенность и надежду. И, думая о нем, послав ему привет, я почему-то вспомнил о словах Наставника Зилура: ты любишь, и любят тебя, потом уходишь, покидая тех, кто дорог… Но я еще не собирался уходить и не грустил о неизбежной разлуке. Ибо есть время для всего, для встреч и расставаний, для счастья и печали, для любви и памяти о ней.

Фэй нерешительно шагнула ко мне.

– Я должна взять тебя за руку, Цзао-ван? Или обнять?

– Нет, родная, необязательно. Просто встань поближе.

– Все-таки я обниму, – сказала она. И обняла.