Лунная радуга. Волшебный локон Ампары - Сергей Павлов

Выглядели бандиты одновременно и жалко, и отвратительно. Стеклянная плоскость пропустила сквозь себя их плоть наполовину, разделив ее практически на фронтальную и тыльную части. Фронтальные части тела в нелепо оттопыренной одежде — грудь, живот, голова, кисти рук и полусогнутые колени — здесь, в Зале Символов. Спина, зад, локти и пятки — вне зала, снаружи. Причем — совершенно, пардон, в голом виде… Весьма своеобразный визуальный гонорар японцам за помощь. Ужасно нехорошо и неловко. Если они стоят еще на крыше «Каравеллы», запрокинув головы вверх…

Прозрачная стена осталась неповрежденной — в стекле ни одной трещины не было. Да и не удержались бы туши бандитов в проделанных дырах. Такое впечатление, словно стекло слилось, срослось, соединилось с живой плотью внутри где-то, на молекулярном уровне. Соединилось, впрочем, не только стекло. То же самое произошло и с тыльной частью одежды… Придется теперь, очевидно, вынимать из стены эти туши вместе со всей стеклянной панелью. Затем соберутся здесь адепты сакрального символизма и будут на полном серьезе решать: осквернен Зал Символов или нет. А может, и «Ампариум» в целом. И то сказать, такой странный, неприличного содержания горельеф ни с какой стороны «Ампариуму» не украшение.

— Эй, парень, — сипло проговорил Мокрец, — ты что… шуток не понимаешь? Выпусти меня отсюда. Мы не имели с тобой никаких общих дел и не хотели иметь, иди своей дорогой.

Кир-Кор усиленно пытался вспомнить, какого рода светопластический символ красовался раньше в этом овале, кощунственно занятом злополучной парой сейчас. Воспоминание не давалось. Ладно, когда-нибудь после… Место запомнить легко: дырки от гвоздей и сиденье под номером восемнадцать. Агафон в полусне вспомнил номер сиденья?..

— С Камчаткой у нас старые счеты, — объяснял бандит. — И не твоя это забота, мы тут сами между собой разберемся. А что фундатору дырок наделали… так то была идея Гурмана. Он, дебил, настоял, а я, дурак, ему уступил, тьфу! — Мокрец прицельно плюнул на макушку сникшего напарника.

Повернувшись к мерзавцам спиной, Кир-Кор побрел в противоположную сторону зала, к фасадной стене.

«Итак, — думал он, — очередная материализация сильного, до отчаяния страстного желания налицо… Но значит ли это, что теория философов школы Ампары верна? Агафон убежден, что она верна с большой степенью вероятности. И что же теперь? Согласиться с тем, что понятие „грагал“ для кое-кого из философов школы Ампары становится синонимом понятия „Возмездие“? Или не соглашаться? И не в этом ли суть конфликта с пейсмейкерами… точнее, с их прогнившим нуклеусом?..»

За стеклянной площадью фасадной стены — голубая вода Авачинской бухты, белые корабли, белые чайки, залитое солнцем разноцветное нагромождение городских зданий на противоположном берегу. А дальше, справа, за каменистыми мысами взгорбленной вулканическими судорогами камчатской земли, безропотно держала небо над горизонтом спокойная синь океана…

Со стороны копора послышался шелест раздвигаемых створок дверей лифтовых шахт и кабин. Приглушенные голоса, звуки торопливых шагов, вихрь суеты. Уносили экзарха. Междометными возгласами давали свои оценки неприличному горельефу.

Чувствуя на себе взгляды людей, Кир-Кор подумал: «Более или менее мне удалось разобраться, кто я для них. Но кто же я на самом деле?..»

«Ты — карающий меч космического правосудия!» — не замедлил с объяснением внутренний голос.

«Это — верхний предел. А если по нижнему?»

«Несчастное двуногое существо, инициированное Планаром».

«Прямо по Достоевскому… „Кто я — тварь дрожащая или право имею?“ Но я не хочу для себя этого права!»

«Истина где-то посередине».

«Кажется, мне пора всерьез разобраться, где именно».

Снова промчалось над бухтой звено люфтшнипперов. Внизу садилась на эспланаду в сопровождении четырех «финистов» мрачная шляпа шверцфайтера, черная, как южная ночь. Судьбе (Ампаре? случаю?) было угодно помешать ей сесть двадцатью этажами выше.

«Но этот „случай“ побывал в твоих руках», — продолжал раскачивать лодку внутренний голос.