Мать-земля - Пьер Бордаж

Абины в траурных тогах и шапках пурпурного цвета и несколько князей, в том числе и князь канадцев Ванкувер, вышли из потайной двери зала ассамблей и встали перед осужденными. Они сквозь зубы напевали непонятный набор звуков, напомнивший Жеку крейцианские молитвы, которые па и ма Ат-Скин быстро проговаривали в начале и конце еды.

— Абины, заклинаю вас, возьмите мою жизнь, но оставьте жизнь трем гокам! — громко произнес Сан-Франциско, когда они закончили свое песнопение. — Они прибыли на Жер-Залем полные доверия и не виноваты в прегрешениях, в которых упрекаете меня.

— Кто ты такой, чтобы отдавать приказания? — возразил один из абинов.

— Это не приказ, а просьба... Эдем без прощения становится адом, так говорит сурата Книги Космин.

— Прощение — всего лишь слабость, когда она касается гоков, — парировал князь Ванкувер с отвратительной кривой усмешкой. — Уведите их!

Проход по главной улице Элиана, тянувшейся на пять километров, занял три часа. Большинство жерзалемян теснилось в галерее, которая, хотя и была шире других, оказалась слишком узкой, чтобы вместить всех. Княжеская стража двигалась плотными рядами, пробивая дорогу плечами и ударами прикладов, но они не могли — или не хотели — мешать мужчинам бить Сан-Франциско и гоков, а женщинам хватать Феникс за длинные волосы и царапать ногтями ее щеки и шею. Осужденные столкнулись с тысячеголовой, тысячерукой, тысячеротой гидрой, бешеным зверем с глазами, сверкающими от ненависти. Она изливала свою ярость и неполноценность на обреченную пару, на гоков, которые имели наглость попирать священную землю Жер-Залема и осквернить храм с его восемью тысячами лет истории.

— Гоки... Гоки... Гоки... Лжебратья... Нечистые... Выродки отравленного семени и гнилого чрева... Глобус отверг вас... Князь-предатель... Шлюха... Заразный колодец...

Поскольку злоба и ненависть не могли существовать на светоносном Жер-Залеме, где будут царить только любовь, нежность и сострадание, избранный народ пользовался последним представившимся случаем, чтобы открыто выразить презрение к осужденным. Это презрение давно стало привычным, как старые, потрепанные, но удобные одежды. И сейчас, преждевременно исторгнув его из себя, они считали, что навсегда избавлялись от недостатков. Сан-Франциско и Феникс шли по обе стороны Жека, защищая его от толпы. Короткие цепи, которые болезненно сжимали лодыжки, не позволяли идти быстрее. Наклон улицы усиливался, и мальчуган цеплялся за плащ Сан-Франциско и шубу Феникс, чтобы не поскользнуться на льду.

Они миновали гигантские металлические черные врата Сукто — склада, где девы Эссиона занимались дележом провизии и предметов первой необходимости, которые поставляло племя, отвечавшее за снабжение. Хотя склад был закрыт из-за раннего утра, сквозняки доносили запахи пряностей, ароматических трав, вяленого мяса, пахучего мыла Франзии... Если храм Салмона и Ториаль были сердцем и головой города Элиан, то Сукто был грудью кормилицы, особым местом, где женщины проводили долгие часы в разговорах перед стойками, где дети пользовались короткими мгновениями свободы, бегая и играя роль бесконечных рядов полок. Сан-Франциско вспомнил, как в возрасте шести лет незаметно карабкался по полкам и приподнимал крышки ящиков, чтобы отыскать спрятанные в них сокровища: мешочки с лиофилизированной пищей, замороженные овощи, флаконы с духами, шерстяное нижнее белье, домашнюю обувь, светошары, атомные обогревательные микросферы, тюбики с защитным жиром и — чудо из чудес — игрушки: механические, электронные, магнитные, — которые ждали часа раздачи во время великих ежегодных праздников Урожденного Христа. То было время невинности, время, когда светоносный Жер-Залем был только мечтой, время, когда отец, князь Сиэтл, рассказывал ему волшебную сказку про космин и внушал первые понятия о княжеской ответственности, а мать Мемфис напевала считалки про огромный железный корабль, успокаивая и убаюкивая его... Окровавленное лицо Феникс и испуганные глаза Жека были рифами, о которые разбились его последние иллюзии. Он узнавал некоторые лица в толпе, своих бывших американских подданных, которые проявляли больше ярости и мстительности, чем члены других племен. Он думал, что сможет изменить течение дел, но за восемьдесят веков избранный народ врос во льды Жер-Залема и в свою незыблемую уверенность в собственной правоте. Слово абинов, сураты Новой Библии, самопровозглашение превосходства над остальными народами человечества, рассеянными по галактике, перспектива попасть в Эдем и регулярная раздача пищи составляли все счастье избранников. Речи Сан-Франциско, князя американцев, о равенстве убедили лишь немногих, тех, кто служил ему во время изгнания.

Феникс рукавом вытерла плевки и кровь с лица, тщетно ища глазами родителей. Несмотря на боль, несмотря на чувство унижения, которое вызывало в ней это позорное шествие, она старалась не заплакать, смотрела гордо и прямо в глаза палачам, отказываясь показать им свою слабость. Короткое, но яростное счастье этой ночи стоило всех обещаний Эдема и было ее щитом, ее латами.

Избитые и оглохшие от криков, они наконец вышли на стоянку охотничьих буеров, вытянувшихся в ряд перед гигантским туннелем, ведущим наружу.

— Не думал, что дикие медвигры избрали жилищем Элиан! — воскликнул Робин де Фарт.

Бледное и морщинистое лицо старого сиракузянина было исполосовано царапинами, но он улыбался.

Два буера застыли в нескольких метрах от края цирка Плача — гигантской белой впадины, окруженной высокими ледяными стенами. Поездка от Элиана до цирка заняла около двух часов, и три из четырех Домовых уже сияли в синем и безоблачном небе. Жек начал замерзать. Он почти не чувствовал ног, рук, ушей. Клыки ветра продирались через все отверстия кожаного пальто и с яростью кусали кожу.

— Не более двадцати пяти мороза! — несколькими минутами раньше сказал Робин.

— От тридцати пяти до сорока, — поправил его охранник.

Они часто поворачивались к Марти, который стоял, склонившись над ограждением на корме буера, и ждали, что он вот-вот рухнет на палубу. Но молодой сиракузянин с обнаженными головой, руками и ногами, тело которого защищала легкая хлопковая ткань, казалось, даже не замечал низкой температуры и ледяного ветра. Черты лица были безмятежны, кожа выглядела нежной и гладкой, а губы не посинели, как у его компаньонов, стражи и экипажа.

— Не знал, что вы так нечувствительны к холоду! — прокричал ему Робин, пересиливая вой ветра и скрип полозьев буера.

— А что вы обо мне знаете? — ответил Марти.

Только пики, достигавшие высоты трехсот метров, нарушали монотонность белой бесконечности. Иногда вдали можно было различить стаи снежных медвигров или серебристых моржей...

Автоматические якоря буеров, снабженные крюками, вонзились в лед. Визг металла на твердом льду звучал мрачно в бархатной тишине, царившей над вечными льдами. Порывы ветра поднимали снежные вихри, которые ярко вспыхивали, перед тем как улечься на склоны холмов. Стражи спустились по короткой лестнице, вырубленной в корпусе буеров, встали кругом и направили светометы на закованных в цепи осужденных.