Дети Бога - Мэри Д. Расселл

— Jesus! — вскрикнул Эмилио, яростно рванувшись в сторону. — Dejame…[30]

Карло сразу отпустил плечи Сандоса, позволив ему впечататься в перегородку.

— Уверяю, дон Эмилио, мои намерения были самыми благородными, — с избыточной вежливостью произнес он, присаживаясь на край койки. — Вы опять орали.

Тяжело дыша, Сандос мутным взглядом обвел каюту, пытаясь взять себя в руки.

— Чертовщина, — сказал он через некоторое время.

— Свежая мысль, — произнес Карло, задумчиво прикрыв глаза. — Как вы знаете, непостоянство может быть достоинством.

Сандос смотрел на него.

— Будет не больно, — вкрадчиво предложил Карло.

— Сунетесь ко мне, — устало заверил Сандос, — и я найду способ вас убить.

— Мое дело предложить, — невозмутимо сказал Карло. Поднявшись, он подошел к письменному столу и разложил на нем шприцы и ампулы. — Итак, чего нам ждать ночью? Быстрого забвения, я надеюсь. Мне следует приказать Нико переместить беговую дорожку в лазарет, дабы остальным не приходилось ночь напролет слушать ваш топот. — Он подобрал инъекционный баллончик и повернулся, вопросительно вскинув брови. — Кстати, лекарство все хуже помогает вам. За последние две недели я удвоил дозу.

Сандос, очевидно, слишком усталый даже для того, чтобы раздеться, прежде чем рухнуть в постель, выбрался из койки, надел скрепы и покинул комнату, протиснувшись мимо Нико, всегда поднимавшегося, когда вставал дон Карло.

— Стало быть, беговая дорожка, — резюмировал Карло.

Вздохнув, он несколько минут посидел в одиночестве, дожидаясь, пока раздастся непреклонный топот. По его темпу можно было судить, что Сандос установил скорость для тридцатисемиминутного десятикилометрового бега, надеясь изнурить себя, а в придачу вымотать и остальных.

Карло поднялся и, перейдя в тренажерный зал, остановился перед беговой дорожкой, сцепив руки за спиной и в раздумьи вскинув голову.

— Сандос, — заговорил он, — как я заметил, вы экспроприировали «Джордано Бруно». Такая ситуация вполне согласуется с моими целями, хотя, откровенно говоря, вашему командному стилю недостает изящества.

Его взгляд встретился с веселыми черными глазами; Сандос уже полностью владел собой, снисходительно позволяя себя развлекать. — Вначале, — продолжил Карло, — я решил: «Это месть. Он возвращает то, что у него забрали». Потом я подумал: «Бывший иезуит, который всю свою жизнь получал приказы, а теперь отдает их. Он опьянен властью». Однако сейчас…

— Сказать вам, почему вы позволили мне захватить корабль? — перебив его, предложил Сандос. — Ваш отец был прав, Чио-Чио-Сан. Если вы хоть раз доведете что-то до завершения, о вас можно будет судить по ошибкам и промахам. Поэтому вы находите повод устраниться и врете себе насчет принцев Возрождения. И прежде, чем успеете показать свою несостоятельность, переходите к новой затее. Мой coup d'etat[31]согласуется с вашими целями, потому что теперь у вас появился кто-то, кого можно винить, когда эта авантюра потерпит крах.

Карло продолжил, словно бы ничего не слышал:

— Вас подталкивает не жажда власти и не месть, Сандос. Страх. Вы боитесь — целый день, каждый день. И чем ближе мы к Ракхату, тем больше боитесь.

Пребывая теперь в отличном физическом состоянии, как следует взмокнув, Сандос стал замедлять шаг, пока беговая дорожка не остановилась. Несколько секунд он стоял неподвижно, причем нагрузка, похоже, почти не сказалась на его дыхании; затем он позволил маске упасть.

Карло моргнул, пораженный внезапной неприкрытостью его лица.

— Вы боитесь, — тихо повторил Карло, — по веской причине.

— Дон Эмилио, — сказал Нико, входя в комнату, — что вы видите в своих снах?

Этот же вопрос Карло задавал много раз — в часы, предшествовавшие тому, что здесь заменяло рассвет, — ночь за ночью просыпаясь от жуткого вопля, исполненного безнадежного неприятия, и криков «нет!», чья интенсивность восходила от отрицания до сопротивления и отчаяния. Когда Карло или Джон прибегали в его каюту, Сандос обычно сидел, вжавшись в угол кровати, привалившись спиной к перегородке, с широко открытым и глазами, но все еще продолжая спать. «Что вы видели?» — допытывался Карло, когда тот наконец просыпался от безжалостной тряски.

Сандос всегда отказывался отвечать. На сей раз он сказал Нико:

— Некрополь. Город мертвых.

— Всегда тот же самый город? — спросил Нико. — Да.

— И мертвых вы видите отчетливо?

— Да.

— А кто они?

— Все, кого я любил, — сказал Сандос. — Джина тоже там, — сказал он, посмотрев на Карло, — но не Селестина — пока еще нет. Есть и другие, кого я не люблю.

— Кто? — потребовал Карло.

В ответ раздался недобрый смех.

— Не вы, Карло, — ответил Сандос с веселым презрением. — И не ты, Нико. Эти другие — варакхати. Целый город, — сказал он небрежно. — Я видел, как они гниют. Ощущал во сне запах. Пока трупы разлагаются, я не могу различить, кто это: джана'ата или руна. На этом этапе все выглядят похожими. Но затем, когда остаются лишь кости, я вижу их зубы. Иногда нахожу среди них собственное тело. Иногда нет. Лучше, если нахожу, потому что тогда все закончено. В такие ночи я не кричу.

— Вы знаете, как пользоваться пистолетом? — после паузы спросил Карло.

Сандос кивнул на ракхатский манер — короткий рывок подбородка вверх — но затем вытянул вперед руки.

— Возможно, я смог бы выстрелить…

— Но отдача повредит механизмы скрепы, — сообразил Карло, — и вы окажетесь в худшей ситуации, чем раньше. Конечно, я и Нико будем вас защищать.

Насмешливые глаза сделались почти добрыми:

— И вы полагаете, что преуспеете там, где меня подвел Бог?

Карло не отступил, вскинув голову.

— Бог, возможно, всего лишь миф, тогда как у меня есть инвестиции, за которыми нужно приглядывать. И как бы то ни было, моя семья обычно полагалась больше на пули, нежели на молитвы.

— Хорошо, — сказал Сандос, широко улыбнувшись. — Хорошо. Почему нет? Мой опыт не был удачным, но кто знает? Возможно, ваш поможет нам обоим… в краткосрочной перспективе.

Удовлетворенный тем, что сейчас узнал, Карло кивнул Нико. Затем повернулся к выходу из тренажерного отсека и увидел Джона Кандотти, стоявшего в дверном проеме.

— Беспокоишься, Джанни? — весело спросил Карло, протискиваясь мимо него.

Джон вперился в него злым взглядом, и Карло в насмешливом испуге отпрянул, подняв руки:

— Клянусь, я его не трогал.

— Пошел ты, Карло.