Дождь Забвения - Аластер Рейнольдс

Поезд скользил по залитым лунным светом равнинам к востоку от немецкой границы. Временами мелькали освещенные окна одинокого хутора или небольшого уютного поселка. Но чаще состав катился среди темных полей, угрюмых и холодных, как межзвездное пространство. Изредка мелькал силуэт лисы, захваченной врасплох ярким светом, или неслышно проносился над полем одинокий ночной патрульный – сова. Лунный свет отобрал у природы краски, сделал все окрест бледным и призрачным. Редкие островки жизни, хотя и радовавшие глаз, лишь подчеркивали огромность и пустоту окутанной мраком земли. Но ритмичный перестук колес, мягкое покачивание вагона, далекий приглушенный рокот локомотива, тепло после хорошего ужина с вином убаюкали Ожье, усыпили настороженность. Она понимала: успокаиваться рано и даже опасно, но за возможность хотя бы недолгого расслабления была очень благодарна.

– И как будем располагаться на ночь? – осведомился Флойд.

– Что ты хочешь предложить?

– Я могу поспать сидя во втором классе, – ответил Флойд, пожалевший денег на койку.

– Можешь и здесь, на нижней койке, – великодушно позволила Верити, отирая салфеткой уголок рта. – Но это не значит, что мы женаты или закадычные друзья.

– Умеешь ты благодарить, ничего не скажешь.

– Венделл, я хочу подчеркнуть: у нас сугубо деловые отношения. Но это не значит, что я не рада твоему обществу. Дети могут объявиться снова.

– Дети?

– А вдруг они преследуют нас? – сказала Верити.

– Не на этом поезде. Тут они слишком бы выделялись – даже больше, чем в городе.

– Надеюсь, ты прав. Хотя дело не только в них.

Они только что поужинали в вагоне-ресторане, в компании дюжины пассажиров, одетых гораздо приличнее. Вскоре посетители переместились в соседний вагон-бар или разошлись по своим купе, оставив Ожье с Флойдом почти в одиночестве. В одном углу юная немецкая пара обсуждала будущую свадьбу, в другом двое упитанных бельгийских бизнесменов за сигарами и коньяком делились историями о банкротствах. Ни те ни другие не выказывали интереса к иностранцам, беседующим тихо и доверительно по-английски.

– В чем же еще? – спросил Флойд.

– В том, что ты мне сказал… что показал на открытке. Я до последнего надеялась, что всего лишь вообразила угрозу.

– Ты уж точно не вообразила детей.

– Да. – Ожье пригубила бокал.

Она знала, что уже изрядно пьяна, но нисколько о том не переживала. Затуманить немного мозг – это сейчас самое лучшее лекарство.

– Упоминание «серебряного дождя» на открытке означает, что положение раз в десять хуже, чем я предполагала.

– Может, проще будет, если ты мне расскажешь о «серебряном дожде»? – предложил Флойд.

– Я не могу.

– Но ведь речь о чем-то очень скверном, так? Когда я произнес эти слова, на тебе лица не стало.

– А я думала, что не подала виду.

– Твои чувства были написаны метровыми буквами. Как в неоновой рекламе. Эти слова ты хотела бы услышать меньше всего.

– И меньше всего ожидала.

– От меня?

– От кого бы то ни было. Венделл, ты зря оставил открытку. Это нечестно. Очень.

– У меня был хороший пример: твое притворство, спектакль «Я сестра полоумной Сьюзен Уайт».

– Это другое. Я обманула, потому что так было лучше для всех.

– Верити, я тоже руководствовался наилучшими побуждениями.