Империя. Исправляя чистовик - Владимир Марков-Бабкин

– Ты не тот, за кого себя выдаешь.

Оп-па! Приехали.

Не дождавшись от меня чего-либо, Маша продолжила:

– Ты меня давно удивлял. Ещё до нашей первой встречи. Просто невообразимый человек по своему масштабу. А когда я узнала тебя поближе, я поняла, что я ошибалась, сильно преуменьшив твой масштаб. Ты – один из величайших людей за всю историю человечества. Возможно, сродни Александру Македонскому, Карлу Великому, Леонардо да Винчи, Наполеону Бонапарту или Чингисхану. Впрочем, я не совсем уверена в том, что они были не сродни тебе.

Маша пила вино. Я молчал. Тема становилась опасной, но еще более глупо было бы сейчас попытаться играть дурачка и юлить. Она не потерпит фальши. Не знаешь, что сказать? Молчи. И я молчал. Посмотрим, к каким выводам пришла моя суженая, а уже от этого и будем плясать.

Но Маше мой ответ был особо и не нужен. Во всяком случае сейчас. Она все так же расслабленно продолжала свой монолог.

– Я тебя не только люблю, но ты мне ещё чрезвычайно интересен как человек, да так, что я хочу написать о тебе биографическую книгу, для чего я взяла на себя труд систематизировать все то, что знаю о тебе. Нет, не скажу, что собранный материал меня сильно потряс, но он мне помог сложить воедино ту мозаику, которую ты активно и усиленно прячешь, постоянно пытаясь смешивать части общего рисунка.

Моя любимая половина вновь отпила из бокала. А она напряжена, пусть это состояние и прячет за маской потрясающей расслабленности, но обычно она никогда так часто не пригубливает вино, когда говорит. Это признак ее внутреннего напряжения, словно она ищет поддержки, ищет силы, черпая их из этого красного, словно кровь, напитка. «Lacryma Christi». «Слезы Христа». Случаен ли выбор?

– И я обнаружила, что твоя жизнь делится на два периода. Вся жизнь до 27 февраля 1917 года – и вся жизнь после этой даты. До – один человек, а после – другой. Никогда прежний Михаил Романов не смог бы совершить того, что совершил ты. Он просто не был способен на это. И я понимаю, за что тебя любит Мостовская.

От неожиданности я закашлялся. Маша усмехнулась и похлопала меня по спине.

– Да, я знаю, что Мостовская тебя без ума любит, и я знаю, почему. Или, если хочешь, за что. Она много лет носила боль в сердце и обиду в душе. Ты прежний предал её, ты оказался великокняжеской тряпкой.

Сказала, как припечатала. Именно тряпкой припечатала, мокрой и вонючей.

Жена с интересом посмотрела на мою реакцию. Не знаю, что она там ожидала увидеть, но я усмехнулся.

Маша кивнула своим мыслям.

– Она больно рыдала ночами и презирала тебя. Тебя прежнего, предавшего ее и сына, пусть даже ты о нем ничего и не знал. Но на женщин такие аргументы мало влияют. Раз сын есть, значит, ты и его предал тоже.

Да уж, у Маши слишком накипело, раз она мне решила разложить все по полочкам. Что ж, откуда нам, мужикам, знать, что в душе у женщин? А вот одна женщина другую всегда поймет. Я помню доклады Евстафия, что Маша и Оля чуть ли не обнявшись рыдали над моей почти бездыханной тушкой, когда я едва не отошел на минутку в мир иной.

– И тут вдруг на сцене появляется ее Миша. Нет-нет, не становится царем и всё такое, всё это пустое и не настолько важно. Появляется именно ЕЕ МИША, тот образ, о котором она мечтала, который она всем сердцем полюбила, с мечтой о котором она изменила мужу, который ей все эти годы являлся в мечтах и снах, после которых она каждую ночь рыдала в подушку все больше и больше. Она знала тебя, она любила тебя, она презирала тебя, она ненавидела тебя – и вот, вновь полюбила. Значит, что-то изменилось. И дело не в том, что ты – император, а в том, что ты стал именно ЕЕ МИШЕЙ. Ее мечтой. Именно таким, по которому она грезила – сильным, властным, умным, уверенным в себе… и верным. Пусть даже и мне.

Новый глоток.

– Ты все время спрашивал, зачем я приставила её к тебе. Не скрою, несколько пар глаз следило за Ольгой постоянно, и если бы ты мне с ней изменил, то я бы об этом узнала немедленно. Но мне было интересно другое. Я хотела понять реакцию на тебя женщины, у которой общий с тобой сын и которая знала тебя много лет назад. И которая презирала тебя. Еще когда ты болел, я спросила у нее, любит ли она тебя. Я видела это, но был важен ее ответ. Она могла сказать «нет», но она, глядя мне в глаза, сказала «да». Это недюжинная смелость и большая сила духа. Я наводила о ней справки, и никакие из этих качеств за ней не водились прежде. Я помню, какой трясущейся от страха она тогда пришла к нам на аудиенцию в Кремль. Сейчас же она уверенная в себе валькирия…

Я отметил, что мы с Машей назвали Ольгу одним и тем же словом.

– …и в этом и твоя заслуга. Ты меняешь людей вокруг себя. Ты не вождь, ты не император, ты некто, от силы которого растут горы, идет трещинами мироздание, а люди меняются, словно глина под рукой гончара.

Новый глоток.

– В теории был еще вариант подмены, и в этом случае Мостовская бы невольно разоблачила подлог. Но она не только не разоблачила, но и влюбилась в тебя по уши. А ещё мне нужна была твоя реакция на неё. Насколько я могу судить, ты прежний не удержался бы. Да, я знаю, что ты колебался, но это в тебе играло прошлое. Ты прежний не удержался бы от романа с ней. Слишком много воспоминаний, много остатков пылкой любви, и, насколько я могу судить, ты прежний не очень-то любил графиню Брасову.

– Это с чего такой вывод?

Маша мило улыбнулась.

– А я сравнивала фотографии. К сожалению, у меня нет ни одной фотографии тебя с Мостовской, но у меня есть фотографии ваши с Брасовой, и у меня есть наши с тобой фотографии. На фотографиях с Брасовой у тебя почти всегда постное и вымученное лицо, ты отбываешь номер, ты хочешь, чтобы это всё поскорее закончилось. На наших же фотографиях видно, что ты реально счастлив, тебе нравится позировать со мной, ты позируешь со мной и детьми, даже с Мишкой и Георгием у тебя радостное и умиротворенное лицо, с Брасовой же была лишь тоска.

Новый глоток, и тут она спохватилась:

– Впрочем, нет, у меня есть фото из бухарестской газеты, где вы с Мостовской. Там что угодно, но не обмен любезностями, не говоря уж про любовь. Она на тебя смотрела так, словно готова была убить.

Киваю.

– Так и было на самом деле. Я реально опасался пистолета в ее кобуре. Она хорошо стреляет и быстро, никакая охрана бы не успела. Дело в том, что она не очень обрадовалась моему решению взять мальчиков на балкон, на который мог состоятся штурм в любой момент. Она как раз пыталась меня отговорить от этого безумия.

Жена покачала головой.

– Даже не знаю, как бы я себя повела на ее месте. Впрочем, мне все это еще предстоит, ведь я – мать наследника престола, которому неизбежно придется выходить перед подданными. Но как мать я ее понимаю.

Мы помолчали. Наконец я спросил:

– Это всё, что ты смогла собрать в рамках подготовки к твоей книге?