Крестовый поход Махариуса - Вильям Кинг

Я купаюсь в их криках. Их боль обновляет меня. Аромат их страха наполняет меня радостью. До чего же они жалкие создания. Я надеялся, пусть в глубине души и осознавая тщетность таких желаний, хоть на какой-то вызов, на что-то, способное прогнать скуку этого краткого мига вечности, но все, что мне досталось, — хнычущие животные, едва достойные умастить мои клинки своей кровью.

Я стою на горе трупов и разглядываю поле боя. Я бы счел все эти смерти пустой тратой ценных рабов, если бы там, откуда они пришли, не было куда больше людей. Они плодятся, словно грызуны, наполняя Вселенную, когда-то принадлежавшую нам, своими визжащими отпрысками. Хорошо вновь указать им их место.

Один из людей поднимает свое грубое оружие и целится в меня. Существо такое медленное. Я отскакиваю в сторону, и лазерный луч попадает в труп, на котором я только что стоял. Плоть обугливается. Живот, вздувшийся от газов, взрывается. Меня это мало волнует. Я уже не там.

Я вижу, как невзрачные черты человеческого лица, будто вылепленного из глины, исказил страх. Он неспособен оценить изящество моих движений. Он понятия не имеет, что умереть от моей руки и отдать жизнь, дабы накормить меня, — для него благословение.

Я прыгаю, благодаря суспензорам преодолевая сразу тридцать шагов, и приземляюсь напротив человека. Клинок стремительно бьет. Он ошеломленно глядит на меня. Пока еще человек ничего не почувствовал. Он опускает глаза и видит, что его грубо сотканный мундир разошелся там, где мое оружие оставило порез. Секунду его лицо выражает облегчение. Это последние безболезненные мгновения его жизни. Затем он видит, как из плоти начинает сочиться кровь. Он не понимает, что случилось. У него нет представления о том, как убивать с театральным изяществом или умирать с достоинством.

Я улыбаюсь и снова взмахиваю клинком. Мои движения выверены, словно скальпель гомункула. Я отслаиваю кожу, как прежде его мундир. Обнажаются мышцы, за ними вены, следом белый, белый блеск кости. Рот человека округляется, как и его глаза. Он хрипит, а затем руками закрывает губы, пытаясь сдержать вой.

Я работаю осторожно, стараясь ничего не сломать и не отсечь лишнего. Для человека все произошло слишком быстро. Его заторможенная нервная система только-только начала регистрировать первые проблески настоящей агонии. Я расцветаю от крошечного импульса наслаждения. Его рот открывается снова, как будто у выброшенной на берег рыбы. В уголке его губ, поймав слабый солнечный свет, поблескивает тонкая струйка слюны, словно роса на листке.

Я на мгновение замираю, дабы оценить красоту, и за это время в моем поле зрения появляются несколько тупоумных спутников первого существа. Их лица искажены звериной яростью. Они прервали мою медитацию, поэтому я решаю утопить их злобу в их же крови, раздуть пламя их страха, пока тот не превратится в раскаленный жар солнца.

Я протягиваю свободную руку, чтобы накрыть лицо умирающего человека бритвенно-острыми пальцами перчатки, и вгоняю лезвие в глазницу. До меня доносится вопль. Простое удовольствие, однако оно неизменно развлекает меня.

Люди застыли на месте. Их командир ревет приказы. Его резкая речь оскорбляет мои уши, поэтому я выхватываю пистолет и открываю огонь. Я стреляю не ради того, чтобы убить, поэтому выстрел и не убивает. Он прожигает язык и обрывает гнусное хрюканье существа, и рев сменяется нечленораздельным скулежом. Остальные люди продолжают свои медленные, медленные движения, поднимая оружие на изготовку.

Я подхватываю умирающее существо и раскручиваю его, будто партнера в Тарентине Черепов, пока его тело не оказывается передо мной. Я убеждаюсь, что у него еще осталось время осознать происходящее, чтобы он увидел оставшимся глазом направленное на него оружие товарищей. По его ноге заструилось что-то влажное — кровь или моча. Неважно.

Человек напрягается, поняв, что вот-вот произойдет. Он оказался лицом к лицу с расстрельной командой из собственных друзей. На нужное время его тело частично закрыло мое. Он кричит, думая, что ему уготована роль живого щита между мной и его товарищами. У него даже не хватает мужества понять, что он всего лишь использован для отвлекающего маневра.