Хранитель времени - Дэвид Зинделл

Ждать ей пришлось долго – починка моего мозга длилась около двух лет. (Невернесских лет, конечно. На Агатанге существует только одно время года – вечная весна, – и тамошние жители измеряют время степенью своего приобщения к всепланетному разуму. Впрочем, я забегаю вперед.) Большую часть первого года я провел под водой с временными протезами, заменившими некоторые части мозга. Эти примитивные, вживленные в кору биочипы снова привели в движение мое сердце, конечности и легкие, но речь восстановили не до конца, и в памяти у меня зияли многочисленные провалы. Очнувшись среди тысяч гладких черных тел, я поначалу подумал, что оказался по ту сторону дня и доффели всех убитых мною тюленей пришли спросить меня о причине моего безумия.

Еще древние скраеры открыли, что любая цивилизация, созданная богами, кажется человеку непонятной и чудесной. Как же мне описать агатангийские чудеса, если я так до конца и не понял их сказочной технологии? Расскажу лишь о том, что знаю. Их океан полон искусственно созданных организмов, многие из которых на треть роботы, на треть компьютеры, на треть живые существа. Большинство этих аппаратов составляют различные запрограммированные микроорганизмы: мохнатые инфузории, круглые кокки, хвостатые спирохеты. Сюда же относится искусственный фитопланктон, флагеллаты, одноклеточные и колониальные водоросли, идеально симметричные диатомы – эти маленькие драгоценности моря, прядущие волокна кремния или углерода в зависимости от того, для чего они сконструированы. Но в основном агатангиты ограничивают свою деятельность белковыми манипуляциями. Весь океан – это огромная кастрюля, где создаются, растворяются и пересоздаются белки. Технология этого процесса известна давно: ограничительные энзимы, эти белковые машины, издревле использовались для переделки и расщепления бактериальной ДНК. Но полубожественные агатангиты раскрыли столько тайн ДНК, сколько нашим городским расщепителям даже не снилось, и создали совершенно новые ее формы. Клеточная ДНК всех агатангийских искусственных организмов расшифрована и перенесена в РНК. А РНК, руководя естественными молекулярными механизмами клеток – рибосомами, – побуждает их строить новые энизмы, гормоны, мышечную ткань, гемоглобин, нейросхемы для микроскопических бактерий-компьютеров – словом, всевозможные белки во всем их практически бесконечном многообразии.

– Разнообразие жизни неисчерпаемо, – сказала мне как-то Балюсилюсталу. – Ну что знает о жизни человек? Самую малость, ха-ха! На Агатанге даже некоторые бактерии – или лучше назвать их компьютерами? – даже пирамидальные бактерии разумны. Возможности безграничны.

Здешний океан, как и на других планетах, изобиловал рачками, двустворчатыми моллюсками, головоногими, кольчатыми червями, губками и медузами, а также рыбами, стоящими выше в эволюционной цепочке. Но здесь водились еще и причудливые существа, напоминающие давильные или режущие машины, и машины, напоминающие живые существа. Эти формы жизни создали агатангиты – вернее сказать, запроектировали сборочные энзимы на их создание. (Я буду называть эти энзимы сборщиками, поскольку в действительности это машины.) Рибосомы запрограммированных бактерий поставляют сборщиков, предназначенных для определенных задач. В воде сборщики создают крупные молекулы путем сцепления частиц углерода или кремния с атомами золота, меди, натрия и прочих элементов, растворенных в теплом рассоле океана. Липиды, гормоны, хлорофилл, новые виды ДНК – из всего этого сборщики строят полуживотные, полурастительные организмы. Сборщики вяжут атомы углерода слой за слоем – словно морские нимфы, ткущие из алмазных волокон свои сверкающие гнезда. Каждый атом скрепляется с другими прочно, как клеем. Агатангиты способны собирать из атомов любые конструкции, допустимые законами природы. Они присоединяют молекулярные проводники к источникам тока в живых тканях и создают электрические поля. Если бы они захотели, то могли бы построить под водой город или сделать кита размером с космический лайнер; мне думается, они могли бы начинить нервы и мышцы какого-нибудь кита электроникой, превратить его в живой легкий корабль и запустить в космос. Не было ничего, что они не могли бы смастерить, разобрать и снова собрать молекулу за молекулой и нейрон за нейроном, – ничего, включая человека.

Таким образом семейство Балюсилюсталу переделало меня так, что я мог дышать и в воздухе, и в воде. При этом кора моего мозга не подвергалась действию фитопланктона, морских червей и прочего мусора. Ради моего удобства агатангиты построили в море островок и вырастили на нем плодоносящие деревья – всего за несколько дней. Другие операции производились не столь быстро. Изнутри я менялся медленно, день за днем, клетка за клеткой. К концу своего первого года на Агатанге половину времени я проводил в воде, половину на суше. Я бродил по своему островку, гадая, кто я такой и почему я здесь один. Я срывал с деревьев плоды, напоминающие вкусом снежные яблоки, но более питательные. Реставраторы умудрились изобрести единственный вид пищи, который я усваивал лучше, чем рыбу, плавающую в островной лагуне. Но вскоре фрукты мне надоели, и мне захотелось мяса – живого, способного двигаться. У меня чесались руки сделать из древесной ветки острогу, наколоть на нее жирную летучую рыбу, отделить соленое мясо от костей своими отросшими ногтями и с жадностью умять его. Но это мне запрещалось. Балюсилюсталу объявила, что я могу входить в воду, только когда мой мозг открыт – в полубессознательном состоянии.

– Ты не знаешь моря и не понимаешь, что разрешено есть тебе и чему разрешено есть тебя, – сказала она мне однажды, восстановив в моем зрительном центре восприятие лазурного цвета. (Я называю Балюсилюсталу «она», хотя ее нельзя было отнести к какому-то одному полу. Впрочем, в ней, как и в большинстве агатангитов, женское начало сильно преобладало над мужским.) Она лежала в воде у берега моего острова и смеялась так, что весь ее длинный торс колыхался и жир красиво переливался под блестящей кожей. На плавниках у нее имелись когти, которыми она рисовала фигурки зверей на мокром песке. Для агатангитки у нее была очень длинная шея, изгибающаяся со змеиной грацией. Надо сказать, что богочеловеки – богоженщины – вовсе не были одинаковыми. Одни придавали себе внешность морских коров, другие – дельфинов, выдр и даже китов. Их потомство носило тысячу разных форм – наш городской эколог головой бы поручился за то, что эти существа принадлежат к разным видам. Но при всем их различии у агатангитов была одна общая черта: человеческие глаза. У Балюсилюсталу они были большие, карие, умные, светящиеся юмором и иронией. Она не сводила их с меня, общаясь со мной посредством лающих, ворчащих и щелкающих звуков, которые я хорошо понимал. Позднее, когда из моего мозга удалили переводящие биочипы, этот язык для меня превратился в тарабарщину.

Но для Балюсилюсталу моя человеческая речь не вызывала затруднений.

– Мясо есть мясо, – сказал я (тогда я еще не причислял себя к цивилизованным людям и не помнил, что жил в Городе). – Человек должен охотиться, чтобы жить.

– Ты же не акула, дурачок, – ха-ха! Ешь фрукты – вот твоя пища.

Мне казалось, что она смотрит на меня свысока, как новоиспеченный кадет на послушника. Может, она думала, что я целый день буду лазать по деревьями, как обезьяна? Сильнее всего ее превосходство проявлялось при моих попытках понять устройство агатангийского общества.