Песнь оборотня - Анна Гурова

– Я верю всему, что ты скажешь, – не глядя в глаза, произнесла та. – Как я смею не верить дочери государя?

– Значит, не веришь… Что ж, сама скоро увидишь! Застегни пояс.

Девушка торопливо принялась затягивать ремешки. Аюна почувствовала, что начинает краснеть. Ей вдруг вспомнилось вчерашнее ощущение, когда этот самый пояс в одно движение затянули крепкие руки Станимира.

– Ну что ты возишься? – сердито прикрикнула она.

– Все готово, госпожа.

Аюна расправила плечи и вышла из избы на крыльцо. В жестком кожаном доспехе она казалась себе одновременно и воинственной, и немного смешной.

Дом был зачем-то поставлен на помост, который поддерживали четыре столба. Возле дверей уже поджидал Станимир со свитой. Увидев царевну, он склонил голову и приложил руку к груди. Аюна вспыхнула – так приветствовали государя Ардвана воины вендской стражи.

Вождь лютвягов хлопнул в ладоши. Светловолосый юноша подвел к помосту, где стояла царевна, оседланного тонконогого коня. Шерсть цвета топленого молока переливалась при каждом движении, играя золотым блеском на ярком, но уже почти не греющем утреннем солнце. Двурогое степное седло покоилось на шкуре барса. Слева и справа к седлу были приторочены отнятые у царевны еще по ту сторону Даны ее собственные колчан и налуч.

– Это Осветко. – Станимир потрепал коня по длинной гриве. – Он быстрый, как сокол, и верный, как пес. На таких скакунах ездят только самые знатные сурьи. Теперь он твой.

Аюна восхищенно глядела на драгоценного коня, хотя не однажды видела подобных красавцев. В царской конюшне, разумеется, имелись лошади этой редкой породы. Они казались хрупкими и легкими, будто выточенными из желтоватой мамонтовой кости, но не было ничего обманчивее этой хрупкости. Даже сильные кони, которых запрягали в колесницы, не могли сравниться с золотистыми конями сурьев в резвости и выносливости – а также своенравии и упрямстве. Жеребчик искоса глядел на нее бледно-голубыми умными глазами, точно присматриваясь к будущей хозяйке и раздумывая, чего от нее ждать.

– Лишь такой скакун достоин ходить под седлом солнцеликой царевны, – произнес Станимир, передавая поводья. – Но ты должна убедить его, что он твой, и больше ничей. Если он тебе не поверит, никто не сможет его заставить повиноваться.

Аюна оглянулась. Стоявший рядом мальчишка-конюх достал из-за пазухи яблоко и передал девушке. Царевна подержала его в руке и протянула на открытой ладони. Конь мягко переступил и потянулся к подарку.

– Это тебе, Осветко, – тихо проговорила Аюна. – Я никогда тебя не обижу…

Нежные губы коснулись ладони, яблоко тут же исчезло.

Проходивший поблизости Шерех остановился, насмешливо скривил губы и бросил что-то короткое, явно пренебрежительное, глядя на царевну и степного коня. Станимир покачал головой и произнес несколько слов, как показалось Аюне, в ее защиту.

– Кажется, Шерех говорит, что ты расшибешь себе лоб, – шепнула Суви. – Во всяком случае, там были слова «голова» и «смерть»…

– Ну это мы еще посмотрим…

Царевна улыбнулась и погладила изогнутую золотистую шею. Ей уже доводилось ездить на степных жеребцах. Иногда солнцеликий Ардван в знак великой милости жаловал одного из них своим вельможам – но никогда не дарил кобылиц, чтобы ни у кого не было даже мысли завести собственный табун. Шерех, конечно, знал, о чем говорил. С таким конем можно ждать любого подвоха. От первой встречи, от знакомства, зависит, будет ли скакун послушен и верен до последнего мига. Он может быть другом, но не рабом.

Ну ничего. Как показал ей когда-то Аоранг, с любым зверем можно договориться. «Они куда умнее, чем притворяются перед людьми», – говорил он…

Продолжая гладить конскую шею, Аюна протянула вторую руку конюху за новым яблоком. Ей вдруг почудилось, что она ощущает мысли животного. Тому явно было не по себе. Чужое место, избы, многолюдство, запахи, шум – все это совершенно не походило на привычный ему свежий простор заливных лугов.

– Мы с тобой поладим, – шепнула коню девушка.

Конь глянул на нее ясными голубыми глазами, ткнулся носом в ладонь, выпрашивая еще яблочко. Царевна почувствовала, что он и впрямь ей верит.

– Пойдем туда, где простор, – ласково позвала Аюна. – Там ты сможешь пуститься вскачь…

Конь, будто соглашаясь, нагнул голову и радостно фыркнул. Аюна ухватилась за переднюю луку седла. Станимир тут же шагнул к ней и подставил руки. Но Аюна привычным движением взлетела в седло с края помоста. Жеребчик тут же взвился на дыбы. Царевна прильнула к его холке, обхватив шею и мягко уговаривая коня:

– Не гневайся, я легкая! Идем, там много травы и простора…

Золотистый скакун прислушался. Танцуя, переступил с ноги на ногу и пошел, будто повинуясь словам царевны.

* * *

Вереница конников двигалась шагом. По обе стороны дороги простирались пестрые увядающие луга. Справа зеленела опушка соснового леса, слева блестели воды широкой реки, плавной дугой уходившей к югу. Солнце то и дело выглядывало из облаков, вспыхивая в зеркале вод и обливая золотым сиянием окрестные рощи. Казалось, сами боги радуются яркому и щедрому осеннему дню.

Впереди княжьего поезда, примерно на расстоянии полета стрелы, виднелся конный дозор. Не то чтобы Станимир кого-то опасался. Но кто-то должен был оповестить прохожих и проезжих: едет вождь лютвягов, освобождайте путь!

Аюна ехала во главе воинов, рядом с Станимиром. Князь развлекал царевну забавными историями из своей жизни, заставляя девушку то и дело смеяться, а порой и хлопать в ладоши от восторга. Нарочно для него Аюна не стала снимать кожаный доспех и шлем. Хоть ей было с непривычки неудобно в жесткой кожаной рубахе – не натереть бы кожу к вечеру! – она ощущала себя красивой и грозной воительницей. И главное, всякий раз, как Станимир останавливал на ней взгляд, Аюна ясно видела, что князь любуется ею.

Однако всякий раз, когда она улыбалась, то непременно чувствовала на себе обжигающе неприязненный взгляд ехавшего по левую руку от вождя сумрачного Шереха.

– Чем он опять недоволен? – наконец не выдержала Аюна.

Станимир перевел ее слова соратнику. Тот заговорил, через слово кивая на царевну, но при этом глядя куда-то сквозь нее. Речь его звучала так жестко, что даже с лица вождя вендов сошла обычная легкая улыбка.

– Что он сказал?

– Говорит, что я оскорбляю воинов, добывших тебя в бою. Храбрые лютвяги, мол, погибли не ради того, чтобы я обращался с тобой как с высокой гостьей… Шерех считает, что пленнице подобает идти в путах, держась за хвост коня, а не разъезжать в доспехе и уж тем более с оружием. Если бы он хотя бы на миг допустил, что ты сможешь им воспользоваться, непременно решил бы, что я совсем спятил…

– И ты позволяешь кому-то говорить себе такие слова?! – возмутилась Аюна. – Ты же их царь!

– Не царь, лишь военный вождь, – терпеливо повторил Станимир. – А Шерех – первейший из моих воинов. Да, его не всегда приятно слушать, но в его словах не бывает лукавства.