Ночные проповеди - Кен Маклауд

– Зачем?

– Затем, что он хорошо распознает тех, кто себя ненавидит.

Кэмпбелл отвернулся. Корнелиус сел на скамью за его спиной.

– Это поразительно, – произнес Джон Ричард, не оборачиваясь. – Я никогда не представлял Христа таким.

– Каким?

– Воином.

– А-а.

Сарказм задел Кэмпбелла. Он обернулся.

– Я имел в виду – воином на своей стороне. То есть на нашей. Хотелось бы мне, чтобы и у меня… ха! – Он слегка покраснел, шмыгнул носом и вытер его рукой. – Ха! – повторил он, взял лежащую на скамье Библию и заговорил доверительно, будто сообщая другу секрет: – Знаешь, это все – подделка! Большая часть состряпана еврейскими жрецами в Вавилоне, затем переписана писцами в Иерусалиме. Такая же фальшивка, как и Книга Мормона.

Вермелен равнодушно взглянул на него.

– Вот не надо про Книгу Мормона. Кэмпбелл посмотрел на него удивленно.

– Ты хочешь сказать, что тоже не веришь в это все?

– Нет. Я хочу сказать, что совсем не важно, кто что написал и случилось ли вот это на самом деле, – он указал пальцем на витраж. – Это совсем о другом.

– А о чем?

– Это уж тебе самому решать. Кэмпбелл покачал головой.

– Либо это ложно, либо правдиво.

– И кто это сказал тебе? Он? – Вермелен кивнул в сторону окна.

– Нет. Но если можно просто так взять и выбрать, во что верить, – на что это годится? В чем смысл?

– В выборе. И в том, что твой выбор говорит тебе о тебе же самом.

– Ну так я знаю, что выбрал.

– В самом деле?

– Да. – Кэмпбелл отвернулся. – А про это дело…

– В другой раз, – оборвал его Вермелен, вставая. – Кстати, почему бы тебе с нами не пообедать прямо сейчас?

– Спасибо… это очень любезно с твоей стороны, но я же знаю, что Эмери не хочет меня видеть у вас дома.

– Так я и не домой тебя зову – в «Фазаньем хоре» отличное мясо по воскресеньям.

– Мясо? В воскресенье? – Кэмпбелл засомневался.

– Давай-давай, – Корнелиус уже направился к выходу. – Вставай на скользкую дорожку. Сначала атеизм, потом немного богохульства – и оглянуться не успеешь, как уже обедаешь в пабе в день воскресный.

Снаружи стояла Эмери, она курила и беседовала с Алиевым. После царившего в церкви сумрака солнце казалось очень ярким и, пожалуй, чуть-чуть теплее, чем следовало бы в это время года.