Открытие себя - Владимир Савченко

– Неужели биология?! – подхватился Адам.

– И биология, и системология… – Кривошеин спокойно массировал щеки. – Дело в том, что в отличие от вас я помню, как был «машиной-маткой».

– Расскажи, как ты это делаешь! – не отставал Кравец.

– Расскажу, не волнуйся, всему свое время. Семинар устроим. Теперь мы эти знания будем применять в работе с «машиной-маткой». А вот внедрять их в жизнь придется очень осторожно… – Аспирант посмотрел на часы, повернулся к Адаму и Кравцу. – Пора. Пошли в лабораторию. Устроим разбор вашего опыта на месте.

– Надо же… ох эти мне ученые! – смеялся и качал головой начальник горотдела милиции, когда Матвей Аполлонович доложил ему окончательно выясненные обстоятельства происшествия в Институте системологии. – Значит, пока вы пробы брали да с академиком разговоры говорили, «труп» вылез из-под клеенки и пошел помыться?

– Так точно. Он не в себе был после удара головой, товарищ полковник.

– Конечно! И не такое мог учудить. А рядом скелет… надо же! Вот что значит плохо изучить место происшествия, товарищ Онисимов. – Алексей Игнатьевич наставительно поднял палец. – Не учли специфику. Это ж вам не выезд на шоссе или на утопленника – научная лаборатория! Там у них всегда черт-те что наворочено: наука… Понебрежничали, Матвей Аполлонович!

«Рассказать ему все как есть? – в тоске подумал Онисимов. – Нет. Не поверит…»

– А как же врач «скорой помощи» опростоволосилась: живого человека в мертвецы записала? – размышлял вслух полковник. – Ох, чую я, у них с процентом спасаемости тоже дела не блестящи. Поглядела: плох человек, все равно помрет в клинике, так пусть хоть статистику не портит.

– Может, просто ошиблась, Алексей Игнатьевич, – великодушно вступился Онисимов. – Шоковое состояние, глубокий обморок, повреждения на теле. Вот она и…

– Возможно. Жаль, нашего Зубато не было: тот всегда по наличию трупных пятен определяет – без промаха. Да… Конечно, неплохо бы нам на этом деле повысить раскрываемость, очень кстати пришлось бы в конце полугодия, да шут с ним, с процентом! Главное: все живы-здоровы, все благополучно. Правда, – он поднял глаза на Онисимова, – есть некоторая неувязка с документами этого Кравца. А?

– Эксперт в них ни подчисток, ни подклеек, ни исправлений не обнаружил, Алексей Игнатьевич. Документы как документы. Может, харьковская милиция что-то напутала?

– Ну, это пускай волнует паспортный стол, а не нас, – махнул рукой полковник. – Преступления человек не совершал – и с этим вопросом все. Но вы-то, вы-то, Матвей Аполлонович, а? – Алексей Игнатьевич, смешливо морщась, откинулся на стуле. – В органы предлагали дело передать… хороши бы мы сейчас были перед органами! Не я ли вам говорил: самые запутанные дела на поверку оказываются самыми простыми!

И его маленькие умные глазки под густыми бровями окружили, как лучи, добродушные морщины.

Они шли по полуденному Академгородку: Адам справа, Кривошеин в середине, Кравец слева. Размякший от зноя асфальт подавался под ногами.

– Все-таки теперь мы сможем работать грамотно, – молвил Кривошеин. – Мы немало узнали, многому научились. И вырисовывается ясное направление. Кравец Виктор, тебе Адам рассказал свою идею?

– Рассказал…

– А что это ты как-то так – индифферентно?

– Ну, еще один способ. И что?

Адам нахмурился, но промолчал.

– Нет, почему же! «Машина-матка» вводит информацию в человека прочно и надолго, на всю жизнь, а не на время сеанса. И информация Искусства сможет изменить психику человека, исправить ее – ну, как исправили твою внешность по сравнению со мной! Конечно, это дело серьезное, не в кино сходить. Будем честно предупреждать: человек, после нашей процедуры ты навсегда утратишь способность врать, мельчить, притеснять слабых, подличать, и не только активно, но даже воздержанием от честных поступков. Мы не гарантируем, что после этой процедуры ты будешь счастлив в смысле удовлетворения потребностей и замыслов. Жить станет яснее, но труднее. Но зато ты будешь Человеком!

– Анекдот! – со вкусом сказал Кравец. – Способ вернуть утраченную невинность!

– Это почему же?! – одновременно воскликнули Адам и Кривошеин.

– Потому что, по сути, вы намереваетесь с помощью информации Искусства упростить и жестко запрограммировать людей! Пусть запрограммировать на хорошее: на честность, на самоотверженность, на красивые движения души, но все равно это будет не человек, а робот! Если человек не врет и не кусает других потому, что не знает, как это сделать, в этом его заслуги нет. Поживет, усвоит дополнительную информацию, научится – и будет врать, подличать, дело нехитрое. А вот если он умеет врать, ловчить, притеснять (а все мы это умеем, только не признаемся) и знает, что от применения этих житейских операций ему самому будет легче и благополучнее, но не делает так… и не делает не из боязни попасться, а потому что понимает: от этого жизнь и для него, и для всех поганей становится, – вот это Человек!

– Сложно сказано, – заметил Кривошеин.

– Да ведь и люди сложны, становятся еще сложнее – и упростить их никак нельзя. Как вы этого не понимаете? Тут ничего не поделаешь. Люди знают, что подлость в мире есть, и учитывают это в своих мыслях, словах и поступках. Какую бы вы благонамеренную новую информацию в них ни вводили и каким бы способом это ни делали, она только усложняет их. И все!

– Погоди, – хмуро сказал Адам. – Вовсе не обязательно упрощать людей, чтобы сделать их лучше. Ты прав: человек – не робот, ограничить его жесткой программой благих намерений нельзя. Да и не надо. Но можно при помощи информации Искусства ввести в него четкое понимание: что хорошо – по большому счету хорошо, а не только выгодно – и что плохо.

– Но цели-то, намерения эти самые у него останутся свои, и все будет подчинено им. А заложить цели (даже благие) в человека нельзя – это тот же курс на добродетельного робота. – Кравец поглядел на дублей, усмехнулся. – Боюсь, что голой техникой их не возьмешь… Вам не приходит в голову, что наши поиски «абсолютного способа» происходят не от ума, а от истовой инженерной веры, что наука и техника могут все? Между тем они не все могут, и никуда мы не придем по этому направлению. Я вижу другое ясное направление: из наших исследований со временем возникнет новая наука – Экспериментальное и Теоретическое Человековедение. Большая и нужная наука, но только наука. Область знаний. Она скажет: вот что ты такое, человек. И возникнет Человекотехника… Сейчас это, наверное, ужасно звучит – техника синтеза и ввода информации в людей. Она включит в себя все: от медицины до математики и от электроники до искусств – но все равно это будет только техника. Она скажет: вот что ты можешь, человек. Вот как ты сможешь изменять себя. И тогда пусть каждый думает и решает: что же ты хочешь, человек? Что ты хочешь от самого себя?

Слова Виктора произвели впечатление. Некоторое время все трое шли молча – думали.

Академгородок остался позади. Издали виднелись парк и здания института, а за ними – огромный испытательный ангар КБ из стекла и стали.