Время, назад - Филип Киндред Дик

— У меня есть дети, — сказал Пит, пожевывая свою сигару и тем самым превращая ее из плохой в отвратительную. — И тебе нужна семья.

— Конечно, — согласился Ларс.

— Нет, я серьезно.

— Конечно, ты серьезно. Но это не значит, что ты прав. Я знаю, что меня беспокоит. Смотри.

Ларс дотронулся до закодированных защелок на закрытом выдвижном ящике его стола. В ответ на прикосновение его пальцев ящик сразу же открылся, как касса в магазине. Оттуда он достал свои новые эскизы — именно то, ради чего Пит проехал три тысячи миль. Он передал их ему и почувствовал всепоглощающую вину, которая всегда сопутствовала этому моменту. Его уши горели. Он не мог смотреть в глаза Питу. Вместо этом он стал перекладывать какие–то бумаги на столе, лишь бы отвлечь себя ото всяких мыслей в эту минуту.

Пит безо всякого выражения сказал:

— Вот это отлично. — Он аккуратно подписал инициалами каждый скетч, под официальным номером, проставленном, напечатанном и подписанном каким–то бюрократом из ООН–3 ГБ.

— Ты едешь обратно в Сан–Франциско — и должен сделать на скорую руку поли–какую–то медаль, затем начать делать рабочий прототип…

— Это будут делать мои ребят, — поправил Пит. — А я им только говорю, что делать. Ты думаешь, я буду марать свои руки? Каким–нибудь поли–чем–то?

Ларс сказал:

— Пит, как долго это может продолжаться?

— Всегда, — с готовностью ответил Пит. Сочетание наивного оптимизма и почти невыносимо нерушимой покорности семиклассника.

— Сегодня утром, прежде чем я успел войти в здание, один из этих автономных телерепортеров из «Счастливого Бродяги» буквально загнал меня в угол. Они действительно верят.

— Конечно, они верят. А что ты думал! — Пит театрально взмахнул своей дешевой сигарой. — Разве ты не понимаешь? Даже если бы ты посмотрел прямо, так сказать, в глаза этому телеобъективу и сказал что–нибудь вроде: «Вы думаете, я делаю оружие? Вы думаете, это то, что я приношу из гиперкосмоса? Этого хрупкого царства сверхреальности?..»

— Но они должны быть защищены, — сказал Ларс.

— От чего?

— От чего угодно. Они заслуживают защиты: они думают, мы делаем свое дело.

После паузы Пит сказал:

— В оружии нет никакой защиты. Больше никакой. Ты знаешь — с 1945–го.

Когда они стерли с лица земли тот японский город.

— Но простофили думают, что есть защита, — сказал Ларс. — Им кажется, что должна быть.

— Им кажется то, что они получают.

Ларс сказал:

— Я думаю, я болен. Я живу в каком–то призрачном мире. Я должен был быть простофилей. И без моего таланта медиума я бы им и был. Я бы не знал того, что знаю, и не был бы внутри всего происходящего. Я был бы одним из поклонников «Счастливого Бродяги» и его утреннего шоу–интервью, и внимал бы всему, что говорят, и был бы уверен, что это правда. Потому что я вижу это на большом экране, во всех этих стереокрасках, более ярких, чем в жизни. Мне по–настоящему хорошо, когда я нахожусь в коматозном состоянии, в этом чертовом трансе. Там я работаю на полную катушку и ни одна мысль из самих дальних уголков сознания не глумится надо мной.

— «Глумится»? Что ты имеешь в виду? — Пит с беспокойством посмотрел на него.

— А разве внутри себя ты ни над чем не насмехаешься? — Ларс был искренне удивлен.

— Черт! Нет! Только что–то внутри меня говорит: стоишь ты дороже, чем эти почтовые переводы, что получаешь. Вот что говорит мне мой внутренний голос, и это правда. Я собираюсь решить этот вопрос когда–нибудь с Джеком Ланферманом! — Пит аж зашелся от справедливого гнева.

— Я думал, ты чувствуешь то же, что и я, — сказал Ларс.

И подумав об этом, он представил их всех, даже генерала Джорджа Мак–Фарлейна Нитца, зависимыми от того, что они делали. Залитые позором, с неизбежным ощущением вины, которая не позволяет им смотреть прямо в глаза другим.

— Давай спустимся вниз и выпьем по чашке кофе, — сказал Пит.

— Да, пора передохнуть.