Времена не выбирают - Макс Мах

– Любопытно, – кивнул Кирилл, доставая следующую сигарету. – И что же принес в клювике Хрусталь? – В том, что таинственный Хрусталь что-то такое принес, он уже не сомневался. А иначе зачем было огород городить?

– К-12, – сказал Зиберт. – Чертежи, документацию… Так что это не Полянский «Коммунара» придумал. Слуцкий просто назначил Дмитрия Николаевича конструктором танка, который обеспечил нам превосходство в войне.

– И дизель? – спросил Урванцев.

– И дизель, – кивнул Зиберт. – И По-26… У Поликарпова[103]просто не было выбора. Или сесть, причем с концами, или подписать проект, которого он не создавал.

– Кто еще тогда прославился? – Урванцев был по-настоящему заинтригован.

– Дубинский…[104]

– Так, – кивнул Урванцев. Выходит, и знаменитая реформа бронетанковых сил республики началась не с письма комбрига Дубинского в ЦК, а… – И откуда это все? – спросил он.

– В сороковом кое-что нашлось в немецких архивах, – пожал плечами Зиберт. – Но не все. Отнюдь не все. А потом, в девяносто шестом, Хрусталь пришел снова, и, значит, Слуцкий был даже умнее, чем мы думали, потому что благодаря этому визиту Михаил Аркадьевич и его люди смогли наконец понять как все это работает.

– Я не стал бы преувеличивать наши успехи, – с плохо скрытой гордостью сказал Гуревич. – Но – да. Кое-что мы поняли, а позже смогли воспроизвести.

– Хотите посмотреть, как проходила встреча? – спросил Зиберт, явно желая остановить Гуревича, который, по-видимому, коснулся того, о чем предполагалось говорить позже или не предполагалось говорить вовсе.

– Показывайте, – согласился Урванцев, понимая, что каким бы ни было то задание, ради которого его вызвал Левичев, картина мира, которая у него была до этого разговора, никогда уже такой, как прежде, не будет…

В ушах еще звучал голос Зиберта, но Урванцев понял, что он уже не сидит в кабинете Левичева и вообще не сидит. Судя по всему, он лежал, едва, впрочем, ощущая собственное тело.

«Сон, – понял Урванцев. – Это был всего лишь сон, потому что…»

Думать было очень тяжело. Мысли проплывали в голове ленивыми большими рыбами, тупыми, неповоротливыми, скользкими. Путались, натыкаясь друг на друга, ускользали. Когда состоялся тот разговор? А «машина» Гуревича? Когда дивинженер показывал Урванцеву свою установку? И что было потом?

И вдруг – рывком – он вспомнил удар в грудь, боль и смерть, и сразу же к нему вернулась боль, как будто только того и ждала, чтобы он о ней вспомнил. Боль. Впрочем, ее можно было терпеть, с ней даже можно было жить. Недолго, нехорошо, но можно было стиснуть зубы и проползти те считанные метры, которые отделяли его от портала. Кирилл напрягся, чтобы перевернуться хотя бы на бок, ведь на разорванной, разбитой груди далеко не уползешь, на спине – тоже, но тело отказывалось его слушаться. Проклятое тело было немошно. Чувство бессилия было настолько отвратительным, что в душе Урванцева поднялся гнев, который и помог Кириллу совершить еще один прорыв. Нет, он не смог даже двинуть рукой, но к нему вдруг вернулся слух, и в мозг Урванцева хлынул поток звуков: какие-то шумы, тиканье и шебуршание, и голоса. Человеческие голоса. Нечеловеческим усилием воли он заставил свои веки разомкнуться и закричал бы, если бы мог, получив неимоверной силы удар света по глазам. Огонь, вспыхнувший в мозгу, заставил его заплакать, но даже своих слез он почти не ощущал онемевшей, безжизненной кожей лица. Просто знал, что плачет, и все.

Нет, не все. Еще он боролся, совершая, возможно, последнее в своей жизни усилие, потому что теперь уже вспомнил действительно все.

Урванцев не знал, как ему это удалось, как не знал и того, сколько времени длилась его отчаянная борьба, но он просто не мог умереть вот так, молча. Он должен был сказать, и он сказал.

– Ульрика! – позвал Урванцев.

Это было все, на что он оказался способен, но и награда за все, что он сделал, чтобы ее позвать, оказалась сказочно щедрой. Он почувствовал, как сжимаются на его левом запястье ее тонкие прохладные пальцы, и смог еще один раз открыть глаза.

Он не увидел ее, вернее, увидел сквозь багровое марево лишь смутный силуэт, но он знал, что это она. Ее рука сжимала его руку, и ее лицо склонялось над его лицом.

«Прости», – сказать этого он не смог, но за мгновение перед тем, как тьма снова сомкнулась над ним, Урванцеву показалось, что он чувствует прикосновение ее губ к своим омертвевшим губам.