Книга Странных Новых Вещей - Мишель Фейбер

— ςлово τеперь не можеτ измениτь мою маму, — сказал Любитель—Один.

— Слово может успокоить друзей и семью, оставшихся без нее, — сказал Питер. — Хотите, я почитаю из Книги?

Любитель Иисуса—Один погладил нечто невидимое в воздухе, давая понять, что в этом нет необходимости.

— курζберг даюτ нам ςлово из Книги, давно.

И он продекламировал в качестве подтверждения. Ручеек невнятицы проник в уши Питера. Прошло несколько секунд, прежде чем он, повторив про себя бессмысленные слоги, перевел их в библейский стих, который на самом деле был взят не из Библии, а из «Книги общей молитвы».

— Пепел к пеплу, прах к праху.

И еще не один десяток часов спустя после этого инцидента Питер жил в страхе, что какая-нибудь щедрая душа решит побаловать его свежеприготовленным блюдом из опарышей. Оази-анцы частенько приносили ему перекусить, и — кто их знает? — вдруг они решат, что он уже объелся белоцвета? Десерт с сюрпризом для отца Питера!

Он осознавал всю иррациональность своего внезапного отвращения, еда была очень вкусна, вне всякого сомнения, и, возможно, даже шла ему на пользу. Более того, он прекрасно знал, что в кулинарии многих стран присутствуют ингредиенты, которыми брезгуют привередливые иностранцы, — гигантские рыбьи глаза, тресковые молоки и все еще извивающийся на блюде осьминог у японцев, африканские яства из козьих голов, китайский суп из ласточкиных гнезд, которые на самом деле не что иное, как слюна. Если бы ему довелось стать священником в одной из этих стран, не исключено, что его бы удостоили чести отведать один из этих деликатесов. Да взять хоть подгнивший итальянский сыр с червяками! «Касу марцу». (Поразительно, что ему удалось запомнить название, прочитанное лишь однажды в каком-то журнале сто лет назад, хотя только вчера у него начисто вылетело из головы название улицы, на которой жил.)

Конечно, ему никогда не приходилось есть ничего из вышеперечисленного. До сего дня все его приходы находились в Англии. Самое экзотическое, что ему когда-либо пришлось съесть, была черная икра на благотворительной конвенции в Брэдфорде, и проблема была не в самой икре, а в том, какие огромные деньги потратили организаторы на банкет, целью которого было привлечение средств в Фонд помощи городским бездомным.

Ну да в любом случае речь не об опарышах как таковых. Все дело в воспоминаниях о матери Любителя—Один и в неразрывной, эмоционально отягощенной связи между ней и этими личинками, питавшимися ею. Тот факт, что ее собственный сын в состоянии есть пищу, произведенную таким образом, никак не укладывался у Питера в голове.

На этот и многие другие вопросы Бог неожиданно дал весьма специфический и поучительный ответ. Любитель Иисуса—Один однажды вечером явился в церковь с большой корзиной еды. Ни слова не говоря, он раскрыл ее перед Питером, когда они сели вместе на кровать позади кафедры. Пахло изумительно, и блюда были еще теплые. Это был суп из белоцвета в его грибном воплощении и много ломтей хлеба и белоцветной муки с румяной корочкой снаружи и белым мякишем внутри, только что из печки.

— Как хорошо, что это белоцвет, — сказал Питер, решив быть предельно откровенным. — Я боялся, что вы можете принести мне что-нибудь приготовленное из... из тех созданий, которых вы собрали с тела своей матери. Не думаю, что смог бы есть это.

Любитель—Один кивнул:

— Я τоже. Другие могуτ. Я неτ.

Питер слушал слова, но не мог интерпретировать их значение. Может, Любитель—Один информировал его об этикете, сопровождающем именно этот ритуал? Или это было чистосердечное признание? «Скажи мне больше», — подумал он, но он по опыту знал, что молчание в надежде на то, что оазианец сам разоткровенничается, не срабатывает.

— Это очень хорошая и... достойная восхищения идея, — сказал он, — делать... то, что ваши люди делают. С тем, кто уже умер.

Он не знал, что сказать еще. Ведь как ни восхищайся, а преодолеть омерзения он не сумеет. Если он облечет эту мысль в слова, то ему придется прочесть для Любителя—Один лекцию о несовместимых различиях между их видами.

И снова Любитель—Один кивнул:

— Мы из вςего делаем еду. Еду для многих.

Миска стояла у него между коленями на яркой натянутой ткани, он так и не прикоснулся к супу.

— Мне снился сон о вашей маме, — признался Питер. — Я не знал ее, конечно, я не говорю... — Он набрал побольше воздуха. — То, что я видел ее, сплошь покрытую насекомыми, а потом личинками, и как все просто... — Он уставился на башмаки Любителя—Один, хотя и так не было вероятности встретиться с ним взглядом. — Я не привык к такому. Это меня расстроило.

Любитель—Один сидел неподвижно. Одна рука в перчатке покоилась на животе, в другой он держал кусок хлеба.

— Меня τоже, — сказал Любитель—Один.

— Я думал... у меня сложилось впечатление, что вы... все вы... боитесь смерти, — продолжал Питер, — но все же...

— Мы боимςя ςмерτи, — подтвердил Любитель—Один. — Хоτя ςτрах не удерживаеτ душу в τеле, когда жизнь окончена. Ничτо не можеτ удержаτь жизнь в τеле. τолько Господь Бог.

Питер уставился прямо в непроницаемое лицо своего друга.

— В жизни человека бывают такие моменты, — сказал он, — когда горе утраты любимого существа становится сильнее, чем вера.

Любитель—Один долго молчал, прежде чем ответить. Он съел несколько ложек супа, уже остывшего и загустевшего. Съел кусок хлеба, отламывая маленькие кусочки и осторожно помещая их в безгубую и беззубую дыру на лице.

— Моя мама — очень важная женщина, — произнес он. — Для меня.

Во время второго пребывания Питера в поселении Бог позаботился о том, чтобы уравновесить опыт Питера. За первой его смертью очень скоро последовало и первое его рождение. Женщина по имени ฐสีคน — явно не из Любителей Иисуса — ждала появления ребенка, и Питера пригласили присутствовать при родах. Сопровождавший его Любитель Иисуса— Один дал ему понять, что это огромная честь. И конечно, для Питера это был сюрприз, потому что он никогда не был формально признан нехристианами, проживающими в поселении. Но событие было настолько радостное, что обычная замкнутость и скрытность отошли на задний план и все оазианское сообщество соединилось в своем гостеприимстве.

Контраст между смертью и рождением поражал до глубины души. Если тело матери Любителя Иисуса—Один лежало на заднем дворе, никем не посещаемое, никем не оплаканное, кроме ее сына, оставленное в одиночестве, чтобы привлекать насекомых, а потом с ним обращались так, словно оно какой-то огород, то роженица была в центре всеобщего внимания и огромной суеты. Все улицы, ведущие к дому будущей матери, были заметно полны народа, и все, похоже, направлялись в одно и то же место. Когда Питер увидел дом, ему показалось, что тот горит, но дым, который валил из окон, был всего лишь дымом благовоний.