Чужое тело - Антон Орлов

— Смотри! — окликнул Лиргисо. — Не стоит пропускать такое зрелище!

Он расставил ноги и поднял обеими руками ребристый пистолет; стойка для стрельбы из оружия, которое дает отдачу. Да, отдача есть. Его плечи при каждом выстреле вздрагивали, мышцы напряглись.

Черное отверстие в содрогнувшейся перемычке. Второе. Третье. Четвертое. Пятое. Перемычка вдруг затряслась и задергалась, как живая; у ее подножия — точнее, вокруг ее основания — разверзся провал, и машина исчезла. Лиргисо опустил оружие. Искривленная колонна извивалась, словно хотела оторваться от свода, лаколарий на ней потускнели. По соседним перемычкам тоже проходили волны дрожи. Тина ощущала под подошвами мелкую, постепенно затухающую вибрацию. Ей все это не нравилось: как будто рахада — живое существо, способное испытывать боль.

— Все. — Лиргисо улыбнулся. — Аэрокар похоронен.

Отверстия от пуль медленно, миллиметр за миллиметром, закрывались. Тина шагнула вперед, чтобы заглянуть в провал, но Лиргисо схватил ее за руку:

— Стой. Это опасно. Там вязкая масса, пронизанная переплетенными подвижными канатами, сейчас все это шевелится и стягивается. Если подойдешь, провал может поймать тебя, такие случаи бывали. Так погибло несколько рахадологов и не меньше сотни дураков.

Он держал ее запястье мертвой хваткой, словно боялся, что она оставит без внимания все эти аргументы.

— Идеальный сценарий для теракта в савайбианском городе, — сказала Тина.

— Это предусмотрели. Те полости, где находятся города и плантации, особым образом обработаны. Можно сказать, погружены в наркотический сон. Там провалы не раскрываются.

Черная яма у подножия травмированной перемычки исчезла, на это ушло около десяти минут. Рахада перестала дрожать. Лиргисо выпустил руку Тины и убрал пистолет в контейнер.

— Если ты еще не заметил — я не рахадолог и к дуракам себя не причисляю, — бросила Тина, массируя запястье.

— Иногда я начинаю бояться, что ты покончишь с собой и я не успею тебя остановить. — Повернувшийся к ней Лиргисо улыбнулся грустно, почти беспомощно. — Однажды со мной такое произошло. На Лярне. Один Живущий-в-Прохладе ушел во Фласс, хотя никаких разумных причин для этого не было.

Уход во Фласс до недавнего времени был самым распространенным способом самоубийства у расы энбоно. Самоубийца отправлялся на берег плотоядного океана, и больше его никто не видел.

— Из-за тебя?

— Он считал, что из-за меня, хотя я был к нему очень привязан и не желал его смерти. Это случилось задолго до нашей с тобой встречи, но мне до сих пор бывает больно, когда я вспоминаю эту историю. Тина, ты ведь так со мной не поступишь? Разве нам плохо вместе?

Тина растерялась: она успела привыкнуть к выходкам Лиргисо, но такого не ждала.

— У меня ломка начинается. — Он горько поморщился и провел по лицу ладонью. — Тина, я перебрал со стимуляторами. В Сивииннэ я не мог без них обойтись, а повторный прием меня доконал. Мне сейчас будет очень плохо. Надо принять компенсаторы, витамины, и еще мне нужно хотя бы несколько часов сна… Извини, я надену на тебя наручники.

— Зачем? — Тина смерила его холодным взглядом, но Лиргисо это не отрезвило.

— Чтобы ты не ушла, пока я буду спать. Чтобы ты не убила меня или себя. Придется сковать тебе руки за спиной, тогда ты не сможешь снять шлем.

Когда он опять открыл контейнер и извлек оттуда пару наручников, Тина поняла, что намерения у него вполне серьезные.

— Лиргисо, перестань. Тебе надо отдохнуть, а я буду дежурить. Ты способен соображать? Я тебе обещаю, что все будет в порядке.

— Тина, это блеф! — Он рассмеялся странным рыдающим смехом. — Я тебя люблю, но я же знаю, что ты блефуешь! Я хотел бы тебе поверить, но нельзя!

Она потянулась за бластером, однако Лиргисо, несмотря на свое невменяемое состояние, по-прежнему превосходил ее и в скорости, и в силе. Он поймал ее за руку, заставил выпустить оружие и ловко опрокинул Тину на землю.

— Идиот, а если я в туалет захочу?!

— Можешь сделать это сейчас, — после небольшой паузы разрешил Лиргисо. Видимо, какие-то агонизирующие остатки здравого смысла у него пока еще не угасли. — Потом я буду спать. Часов через десять приду в себя и проснусь. Здесь неопасная область, ничего не случится.

Тина все же пыталась сопротивляться, но Лиргисо завернул ей руки за спину и защелкнул на запястьях браслеты. После чего принял какие-то лекарства, обнял ее и растянулся рядом, на гладкой теплой поверхности, которую на Савайбе называют «землей».

— Теперь ты никуда не уйдешь… — пробормотал он.

Потом произнес что-то еще, непонятное и рваное, с резкими интонационными перепадами. Казалось, он никак не может справиться со словами, те ускользают от него, распадаются на куски, застревают в горле. Тина поняла, что он пытается говорить на своем родном языке — на языке энбоно. Человеческий речевой аппарат для этого не приспособлен. Наконец Лиргисо уткнулся шлемом в ее плечо и затих. Когда Тина попробовала высвободиться, он сжал ее сильнее и опять выдал изуродованную версию какой-то лярнийской фразы, но так и не проснулся.

Перемычки уходили ввысь, тонули в бархатном коричневом сумраке, где приглушенно мерцали золотые пятна лаколарий. Там небесная твердь: для тех, кто живет в рахадах на Савайбе, это древнее словосочетание обрело буквальный смысл. Сбоку замер робот с багажом — если повернуть голову, можно его увидеть. С другой стороны Лиргисо, на него даже смотреть не хочется. Жарко, тяжелый влажный воздух, масса непривычных запахов. Звуков мало, все они далекие, негромкие.

Тина тоже задремала. Потом проснулась. Потом опять задремала. Новое пробуждение было тревожным: во-первых, скованные руки занемели, во-вторых… Человеческая речь. Мужские голоса, как будто ругаются.

«Люди рахад? Или это секьюрити “Кристалона” ищут нас? Вряд ли, весь персонал у Лиргисо вышколенный — знают, что ругани босс не терпит. Значит, чужие. Черт, они ведь идут в нашу сторону! А я в наручниках, а этот сукин сын в отключке…»

На весь приют снега не хватило. Повсюду лежали яркие белые мазки, но остались и незакрашенные места, где чернела грязь, мерзли склеившиеся листья. Серое складчатое небо роняло снежинки, и те медленно скользили мимо окна, к которому приникла Ивена.

Раньше Ивена любила снег, а сейчас смотрела на него и чувствовала, как скапливается где-то позади глаз горькая, едкая влага.

В Ярахе, где был ее дом, зима наступила раньше, чем в Оржиме, и снег повалил сразу — мир в мгновение ока стал ослепительно белым, непролазным для пешеходов и наземного транспорта. Папу убили из-за снега. В последнее время у папы все чаще болела поясница, и медавтомат в поликлинике для граждан пятого уровня вылечить его не мог, а «особых заслуг перед Манокаром», за которые разрешают лечиться в хорошей больнице, у папы не было. Снег падал и падал, и он не стал его разгребать, пошел домой, чтобы полежать и согреться под теплым одеялом — тогда боль отпускала. На другой день его арестовали за неповиновение начальству, а еще через день забили электроплетью.