Охотник на волков - Ли Виксен

– Где Слэйто? – устало спросила я. Мне было не до торгов с этой растерзанной куклой.

– Он… просто… – Элея решила не юлить. – Он был слаб: не настоящий Сияющий, а лишь след моей остаточной магии. Чтобы защититься от той твари, мне пришлось высосать его досуха. Кто же знал, что тут окажется двое монстров…

– От него ничего не осталось? – спросила я и сама удивилась своему спокойствию. – Даже тела?

– Он рассеялся, Лис, – даже с отголоском сожаления произнесла Элея.

Я вздохнула. На лице богини заиграла робкая улыбка надежды.

– Ты принесешь килиаз, верно? Нельзя, чтобы мир оставался без любви!

Я посмотрела на Элею с печальной усмешкой: ну надо же – богиня, а не понимает простейших вещей.

– Мне наплевать на этот мир. Все, что мне было в нем дорого, рассеялось или стало чужим. Я найду килиаз, о да. А затем открою его сама. В прошлый раз мне так и не удалось заглянуть в ларец в белой башне. Теперь у меня есть второй шанс.

Лицо богини исказила ярость:

– Тебя ничему не учат истории, Лис? Даже история Тоби, который открыл ларец и умер в муках. Некоторые вещи просто не предназначены для людей! Позволь мне.

Но я ее уже не слушала, какая разница, что она твердит. Я открою ларец, потому что… а почему бы и нет? Это подходящий ответ для меня.

Белые камни бывшего святилища обвивал плющ, серебрившийся в свете полной луны. Основание башни составлял большой белый круг валунов. Выходит, Слэйрус перестроил святилище Элеи по своему вкусу. Как похоже на Слэйто, которого я знала. Эта мысль вызвала улыбку.

Килиаз стоял в самом центре круга камней. Большая шкатулка, вырезанная из белого мрамора, она даже выглядела невероятно тяжелой. Волки не тронули его, вероятно, боялись магии, которую килиаз излучал. А вот меня, наоборот, манили эти завихрения силы. Темная аура, окутывавшая меня словно плащ, начала потрескивать.

– Здравствуй, – сказала я ларцу. И открыла его.

Килиаз был пуст.

* * *

Камин потрескивал, как живое существо. Впрочем, крупный рыжий кот, гревшийся возле огня, урчал так громко, что заглушал даже треск поленьев. Я засмеялась, когда кот Гомуль подпрыгнул в ужасе при виде уголька, выкатившегося к его лапам.

Бабушка сидела в поскрипывающем кресле-качалке. Она была сморщенной, словно печеное яблоко. У нее почти не осталось зубов, а вокруг глаз паутинкой расходились тысячи морщинок. И хотя она носила тысячу кофт и рубах и пахла, точно старый пыльный мешок, я ее очень любила.

И вот сейчас, разглядывая бабушку, качающуюся в своем кресле возле камина, с вязанием на коленях, я почувствовала такой прилив любви, что бросилась обнять ее.

– Ну-ну, тыковка моя, что ты, что ты, – проворковала бабушка и обняла меня своими мягкими, как свежий хлеб, ладонями. Мы с утра с ней пекли, и теперь я могла думать о ее руках только как о двух мякишах сдобной булки.

– Бабусь, – сказала я, уткнувшись головой ей в колени, – а ты будешь жить вечно?

– Упаси боги, нет, дитя. А к чему это?

– Просто. – Глаза против воли наполнились слезами. – Как же я без тебя, бабуль?

Я приезжала к ней не так часто, как бы мне хотелось. Может, раз в год, а иногда и реже. Мои родители не слишком гордились бабулей. Потому что они были важные и жили в замке, а бабуля была простой и жила в деревне. Она была смешной и глупой, по их мнению. Для меня же она была лучше всех на свете. Только бабуля умела так ловко месить тесто и управляться с курами. А когда никто не видел, она учила меня всяким шалостям и играм. Вчера мы запускали камни-блинчики по воде, а завтра она обещала соорудить мне качели во дворе, подвесив к веткам старой яблони дощечку. Мама и папа всегда считали, что я во всем виновата сама. А бабуля всегда меня утешала и угощала изюмом, доставая его из кармана своего старого передника.

– Сын мясника, Фукс, сегодня сказал, что все старые люди умирают. И я с ним подралась, – мрачно сказала я.

– Ну, надо же. – Бабуля неожиданно мне подмигнула. – И что, хорошенько ему наваляла?

– Ну ба, я же девочка, а девочки не дерутся, – протянула я. А потом, убедившись, что нас может подслушать только кот Гомуль, прошептала: – Конечно, наваляла.

Бабушка захихикала. Это и меня заставило засмеяться. Мы были как две заговорщицы, замешанные в одном злодействе.

– Ну, так что? Ты правда умрешь?

– Умру, деточка. Но это не главное. Главное то, что здесь, – постучала она мне по голове согнутым узловатым пальцем.

– Тут голова, – проговорила я немного неуверенно.

– Многие думают, что мы любим сердцем, – бабуся положила руку на левую сторону груди, скрытую под тысячей кофт. – Но на самом деле истинная любовь всегда в голове. Когда не остается от человека даже праха, когда нет ни одной его вещи, все, что о нем остается, – это память. Ты ведь будешь помнить меня, котеночек?

– Да, бабуля. – Я почувствовала, что мы обсуждаем что-то невероятно важное, но очень грустное. Уголки рта сами собой поползли вниз.

– Если однажды, когда тебе будет тяжело, ты вспомнишь, как мы хихикали в этой комнате возле камина и как тебе было хорошо – это и есть любовь. И эта любовь позволит мне жить вечно – вот здесь, – она еще раз постучала пальцем мне по голове.

– У меня в голове не очень много места, – растерянно сказала я. – Но живи там, пожалуйста, столько, сколько тебе надо!

Бабуля почему-то только рассмеялась моим словам:

– Достань-ка вишневый джем из буфета, детка.

Я развернулась и побежала к буфету из вишневого дерева. Секретному хранилищу моей бабули.

– Да не там, тыковка. Справа, за банкой с огурцами. Ты умираешь, деточка, твое тело умирает возле килиаза.

Я обернулась к бабуле:

– Что ты сказала?

– Да не там ищешь джем, дуреха. Эх, все самой. – Бабуля встала из кресла и прошла к буфету. – Забыла, что ли, где у нас сладенькое хранится? Тебе надо возвращаться, если хочешь жить дальше. Вернуться в тело.

– Бабуль? – жалобно произнесла я.

– Помни, что вишневый джем лечит тысячу болезней. Но он не поможет тебе вернуться. Дверь за тобой, пора прощаться.

Я взглянула бабушке в лицо. Какая она старенькая и сморщенная, но смотрит на меня с такой нежной любовью. Уже не на девочку, прижимающуюся к ее коленям, а на взрослую женщину, покрытую шрамами, изуродованную и изуродовавшую саму себя. В лисьей броне и запыленных сандалиях.

– Бабуль, – тихо сказала я. – Я так рада была повидать тебя снова. Ты у меня всегда здесь, – постучала я себя пальцем по голове.

– Ну и славно. А теперь иди, – указала она на дверь у меня за спиной. – Все будет хорошо, тыковка. Все будет ладно и складно.

Я почти развернулась к выходу из ее ветхого домика, когда заметила слабый отблеск света. Напротив входной двери, там, где у бабули всегда стояла прялка, появилась другая дверь. В настоящем доме моей бабушки ее никогда не существовало, а эта дверь была приоткрыта, и сквозь щель пробивался неяркий мерцающий свет.