Мировая война Z - Макс Брукс

— Правда?

— Презирал их. Грязные, вонючие, слюнявые тюки с глистами, которые трахают вашу ногу и писают на ковер. Боже, как я их ненавидел. Я был из тех парней, которые приходят к вам в гости и отказываются погладить собаку. На работе я потешался над людьми, на чьих столах замечал фотографию домашнего питомца. Знаете того парня, который грозился вызвать службу отлова бездомных животных, когда ваша дворняжка лаяла ночью?

(Показывает на себя).

Я жил в квартале от зоомагазина. Проезжал мимо него каждый день по дороге на работу и поражался, как эти сентиментальные замкнутые неудачники могут столько денег выкидывать на гавкающих хомяков-переростков. Во время Паники мертвецы собрались вокруг того магазина. Не знаю, куда делся владелец. Он закрыл ворота, но животных оставил внутри. Я слышал их из окна своей спальни. Весь день, всю ночь. Всего лишь щенки, понимаете, пара недель отроду. Перепуганные малыши, зовущие на помощь маму, хоть кого-нибудь.

Я слышал, как они умирали, один за одним, когда кончалась вода в мисках. Мертвецы не смогли пробраться внутрь. Они все так же толпились у ворот, когда я убегал… убегал, не оглядываясь. Что я мог сделать? Безоружный, не обученный драться. Я не мог о них позаботиться. Я едва мог позаботиться о себе самом. Что я мог сделать?.. Хоть что-то.

(Мэйз вздыхает во сне. Дарнелл осторожно ее гладит).

Я мог бы сделать хоть что-то.

Сибирь, Священная Российская империя

Люди в этом стихийно возникшем поселении живут в самых примитивных условиях. Ни электричества, ни водопровода. За стеной, сделанной из срубленных поблизости деревьев, жмутся друг к другу жалкие лачуги. Самая маленькая хибарка принадлежит отцу Сергею Рыжкову. Поразительно, как старый священник до сих пор не умер. Походка выдает многочисленные военные и послевоенные ранения. При рукопожатии заметно, что у него сломаны все пальцы. Когда он пытается улыбнуться, видно, что те немногие зубы, которые ему не выбили давным-давно, сгнили и почернели.

— Чтобы понять, как мы стали «религиозным государством» — и как это государство началось с такого человека, как я, — вам надо понять природу нашей войны против живых мертвецов.

Как и во многих других конфликтах, нашим лучшим союзником стала Суровая Зима. Кусачий мороз, который только усилился, когда почернело небо над планетой, дал время, чтобы подготовиться к освобождению родины. В отличие от Соединенных Штатов мы вели войну на два фронта. С запада у нас был уральский барьер, а с юго-востока наседали азиатские толпы. В Сибири положение стабилизировалось, но и здесь было небезопасно. Сюда хлынули беженцы из Индии и Китая, множество замороженных упырей оттаивало и оттаивает до сих пор, каждую весну. Мы нуждались в зимних месяцах, чтобы реорганизовать военные силы, упорядочить население, оценить ресурсы и распределить богатые запасы военного снаряжения.

Мы не налаживали военное производство, как в других странах. В России не создавали департамента стратегических ресурсов: никакой промышленности, только самое необходимое, чтобы накормить людей и помочь им выжить. Но зато у нас имелось наследие военно-промышленного комплекса великой страны. Я знаю, вы на Западе смеялись над нашей «причудой». «Иваны-параноики делают танки и пушки, когда их народ просит автомобили и масло». Да, Советский Союз был отсталым и неэффективным, да, наша экономика обанкротилась на вершине военного могущества, но когда Родина-Мать позвала, именно это спасло ее детей.

(Он показывает на выцветший плакат на стене. На нем — призрачный образ старого советского солдата, который сверху, с небес подает грубый автомат благодарному русскому ребенку. Снизу надпись по-русски: «Спасибо, дедушка!»).

— Я служил капелланом в тридцать второй мотострелковой дивизии. Подразделение категории Д, нам давали снаряжение четвертого класса, самое древнее в арсенале. Мы походили на вояк из старых фильмов о Великой Отечественной со своими ППШ и трехлинейками. У нас не было вашей красивой боевой формы с иголочки. Мы носили рубахи своих дедов: грубая, заплесневелая, побитая молью шерсть, которая едва спасала от холода и нисколько не защищала от укусов.

У нас было очень много убитых, по большей части в городских боях, и все из-за плохих боеприпасов. Эти патроны оказались старше нас: некоторые из них лежали в ящиках под снегом и дождем еще с тех пор, как Сталин сделал свой последний выдох. Никто не мог быть уверен, что его оружие не даст осечку в тот самый момент, когда на него насядет упырь. Такое часто случалось в тридцать второй мотострелковой дивизии.

Наша армия была не такой организованной, как ваша. Ни плотных маленьких каре Радж-Сингх, ни экономной боевой тактики «один выстрел, один убитый». Наши сражения выглядели неряшливо и жестоко. Мы поливали противника из крупнокалиберных пулеметов ДШК и огнеметов, обстреливали из «Катюш» и давили гусеницами доисторических танков Т-34. Неэффективно, расточительно, слишком много ненужных смертей.

Первый крупный бой состоялся в Уфе. После него мы перестали заходить в города и начали замуровывать их на зиму. Мы многому научились в те первые месяцы, когда бросались очертя голову в развалины после долгих часов немилосердного обстрела, отвоевывая район за районом, дом за домом, комнату за комнатой. И всегда было слишком много зомби, слишком много осечек, слишком много укушенный ребят.

У нас не имелось «таблеток Л»,[89]как у ваших. Единственное лекарство от инфекции — пуля. Но кто нажмет на спуск? Только не другие солдаты. Убийство товарища, даже если он заражен, слишком сильно напоминало о децимациях. Вот она, ирония. Децимации дали нашим солдатам силы и дисциплину сделать все — все, кроме этого. Попросить или даже приказать одному солдату убить другого — значило перейти границу, за которой возгорится очередной мятеж.

Сначала ответственность возложили на руководство, офицеров и старших сержантов. Худшего решения придумать невозможно. Каждый день смотреть в глаза этим людям, этим мальчишкам, за которых несешь ответственность, с которыми сражаешься бок о бок, делишь хлеб и одеяло, которым спасаешь жизнь или которые спасают жизнь тебе. Кто в состоянии сосредоточиться на тяжком бремени руководства, совершив такой поступок?

Мы начали замечать, что наши полевые командиры деградируют. Пренебрегают долгом, спиваются, сводят счеты с жизнью — самоубийства среди офицеров приобрели характер эпидемии. Наша дивизия потеряла четырех опытных командиров, трех младших лейтенантов и майора, и всех только в первую неделю первой кампании. Два лейтенанта застрелились, один сразу после убийства зараженного, второй позже ночью. Третий командир взвода избрал более пассивный метод, который мы называем «самоубийством в бою». Он намеренно шел на самые опасные задания, ведя себя как беспечный рядовой, а не как ответственный руководитель. Он умер, пытаясь справиться с дюжиной упырей с одним лишь штыком в руках.