Пустота - Майкл Джон Харрисон

– Это оно так должно звучать?

Трудность была не в путешествии как таковом. Она себя неуютно чувствовала вне Саудади. Теневые операторы, одержимые влечением ко всему новому и дисфункциональному, а значит, глубоко заинтересованные в ней, принимали облик серых полупрозрачных плакальщиц и восклицали, заламывая натруженные костлявые руки:

– А что бы ты предпочла послушать, милая?

В каюте ненадолго запахло теневиками: фиалками и мылом «Винолия».

– Может, мы тебе одеяло достанем?

Спустя пару часов Р. И. Гейнс запустил сверхсветовой маршрутизатор и решил ознакомиться со свежей порцией новостей гало. Не успев начать, он задремал и увидел сон. Ему снилось, что он в ракетном порту, окруженный беженцами. Они были похожи на людей, но в то же время – на летучих мышей или саранчу, а то и теневых операторов: роились вокруг совсем как теневики, такие же грустные и ненасытно-приставучие. С ними постоянно что-то происходило, но очевидных перемен уловить не удавалось. Гейнс во сне сидел за столом, сложив руки на коленях. Минуту-другую вокруг бегал маленький ребенок, крича и смеясь. Гейнс не понял, о чем теперь думать. Мошкарой роилась реклама, и он следил за объявлениями взглядом. Люди появлялись из дверей терминала и исчезали там: его голова дергалась туда. Слушая извещения из громкоговорителей, он понял, что в буквальном смысле сам не свой. Он был кем-то другим, он знал кем, но не мог припомнить. В конце концов назвали его номер, он встал и пошел к воротам.

Пока Гейнс разбирался с этими проблемами, какой бы смысл в них ни вкладывать, Карло, пребывавший в относительном спокойствии весь день (из-за того что его накачали лекарствами), пытался заманить к себе в бак ассистентку. Она вроде бы заинтересовалась и даже приподняла крышку, но кончилось дело обычным сексом по сценарию Джоан, 1956, где среди прочих диковин фигурировали старые тачки и некие «зауженные в талии хлопковые брючки». Карло не разочаровался.

– Я, блин, влюбился по уши, – сообщил он Гейнсу, когда тот проснулся.

К тому моменту они пролетали рядом с самим Трактом, кувыркаясь вниз по колодцу пустоты глубиной тридцать световых лет, между высокотемпературных газовых облаков. Вскорости на экранах показалась великая находка Голта и Коула: не то планета, не то машина, геологический дурдом с признаками того и другого, наделенный гравитационным профилем груды хлама низкой плотности и выделывавший головокружительные коленца Мора – Кулона[118]. Пористый, как губка, но безгранично прочный на разрыв. Испещренная кратерами поверхность была однородно-оранжевой, чуть бледнее обычной ржавчины. По ней метались глубокие кобальтовые тени и текли странные реки пыли.

– Вот мы и дома, – констатировал Гейнс.

– Карло, ты продолжай следить за небом, пожалуйста, – сказал он кораблю, сходя на поверхность.

И ассистентке:

– В наши дни уже нет нужды бежать по Лабиринту.

Но все равно взял ее туда. Какой-то частью сознания он продолжал испытывать потребность в роли экскурсовода.

В самом начале такие прогулки оставляли разобщенное, осколочное впечатление: тускло освещенный Лабиринт фокусничал с топологией. Туннели становились из тесных и замысловато изогнутых просторными и прямыми, полнились искусственными звуками и эхом, и способа отличить одно от другого не было.

– И, что еще хуже, – говорил Гейнс ассистентке, – они менялись.

В один миг – облицованы блестящей керамической плиткой, в следующий – оплетены какими-то органическими волокнами. Путник мог представить себя внутри кровеносной системы или в туннеле подземки, а то и мысленно растечься, подобно капле жидкости, между стеклышек микроскопа: археология этого места заставляла полагаться исключительно на интуицию, ибо постоянство здесь было отменено.

– Дело не в том, что можно было найти за углом, – говорил Гейнс, – а в том, что повернуть за угол получалось раньше, чем осознать, что этот угол там есть.

В результате, по крайней мере поначалу, Лабиринт казался не столько системой, сколько набором условий эксперимента. Цели опыта носили абстрактный характер.

– А во что это я влезла? – спросила ассистентка.

Гейнс остановился.

– Вода. Просто вода.

Он неуверенно покосился себе под ноги.

– Тут запчастей полно, – продолжил он. – Раньше целые секции Лабиринта то и дело исчезали. До пропажи одно, а когда появятся снова, совсем другое. В этих обстоятельствах надо понять, что фрагментарно не место, а твое восприятие места. На каком-то уровне существует организующий принцип, но подтверждения, что он там есть, не получить. Он навеки останется непостижимым. И стоило нам разучиться доверять себе, как кто-нибудь находил путь в обход западни, после чего экспедиция продвигалась еще чуть дальше. – Все экспедиции, рассказывал он, оказывались в каком-то смысле неудачны, но каждая по-своему; и если эти особенности хоть сколько-нибудь отражали реальность исследуемого места, то лучшего и ожидать нельзя. – С этим местом нужно научиться работать. Мы тут как колонизаторы. Мы все время на стреме. Всегда балансируем на тонком ломтике настоящего времени.

И, словно она спросила его о том:

– Кто его построил? – Он пожал плечами. – Почем знать? Народ ящериц из бездны времени. Некогда они властвовали над всем гало, следы их культуры можно обнаружить даже в таком захолустье, как Панамакс IV.

Ассистентка вздрогнула.

Спустившись под поверхность, она активировала выкройку. Теперь, что-то почуяв, оглянулась в коридор, на тот момент залитый коричневым светом и с монорельсовой дорогой по центру.

– Там кто-то есть, – шепнула она.

– Так часто кажется.

Лабиринт, рассказывал Гейнс, идеален для стоячих звуковых волн, и на частоте примерно 90 Гц у людей они вызывают чувство страха, приступы паники, дефекты зрения и галлюцинации.

– Если убавить частоту до двенадцати, просто блевать станешь без устали.

Через полмили архитектура артефакта внезапно изменилась, они очутились в примитивных проходах простых прямоугольных очертаний, вырубленных прямо в скале. До прибытия ребят с Земли свет не попадал сюда добрую сотню тысяч лет.

– Мы зовем это место ПКМ, – сказал Гейнс. – Перлантский культурный минимум. Тут иногда возникают следы инструментов. Вероятно, эти секции самые старые и были прорублены в скале, прежде чем она стала частью чего-то другого. А может, их цивилизация просто на какое-то время сбилась с пути. А может, они имели религиозное назначение. Тут интересной физики нет, зато попадаются барельефы. Взгляни.

Он остановился перед участком настенного рельефа, на котором были изображены три модифицированные ящерицы-диапсида в сложном ритуальном облачении. Одна ящерица душила четвертую, пассивно возлежавшую на каменном жертвеннике.