Открытие себя - Владимир Савченко

Онисимов приставил к баку лесенку, взобрался по ней. Подставил ладонь под шланг. За минуту в нее набралась лужица густой золотистой жидкости. Под ней, как под увеличительным стеклом, вырисовывались линии кожи. Он сосредоточился: кожа исчезла, обнажились красные волоконца мышц, белые косточки фаланг, тяжи сухожилий… «Ах, если бы они это знали и умели, – вздохнул он, – опыт пошел бы не так. Не знали… И это повлияло».

Он выплеснул жидкость в бак, опустился на пол, вымыл руку под краном. Звон капель из всех шлангов теперь звучал по-весеннему весело и дробно.

– Работа! Крепка же ты, машина, – с уважением сказал Онисимов-Кривошеин. – Крепка, как жизнь.

Ему явно не хотелось уходить из лаборатории. Но, взглянув на часы, он заспешил, надел пиджак.

– Доброе утро, Матвей Аполлонович! – радостно приветствовал его Хилобок. – Уже работаете? Я вот вас дожидаюсь, сообщить хочу. – Он приблизил усы к уху Онисимова. – Вчера в квартиру Кривошеина эта… женщина его бывшая приходила, Елена Ивановна Коломиец, что-то взяла и ушла. И еще кто-то там был, всю ночь свет горел.

– Понятно. Хорошо, что сообщили. Как говорится, правосудие вас не забудет.

– Что ж, я всегда пожалуйста. Мой долг!

– Долг-то долг, – голос Онисимова стал жестким, – а не движут ли вами, гражданин Хилобок, какие-либо иные привходящие мотивы?

– То есть какие такие мотивы?

– Например, то, что Кривошеин провалил вашу докторскую диссертацию.

Лицо Гарри Харитоновича на мгновение раскисло, но тут же выразило оскорбленность за человечество.

– Вот люди, а! Уже успел кто-то сообщить… Ну что у нас за народ такой, вы подумайте, ах ты, ей-богу! Ну что вы, Матвей Аполлонович, как вы могли сомневаться, я от чистого сердца! Да не так уж сильно повлиял Кривошеин на защите, как вам рассказали, там посерьезней его специалисты были, и одобряли многие, а он, известно, завидовал, ну и, конечно, порекомендовали доработать, ничего особенного, скоро снова буду представлять… Ну, впрочем, если у вас ко мне есть недоверие, то смотрите все сами, мое дело сказать, а там… Всего вам доброго!

– Всего хорошего.

Гарри Харитонович удалился вне себя: и с того света достает его Кривошеин!

– Крепко вы его, товарищ капитан! – одобрил старшина.

Онисимов не услышал. Он смотрел вслед Хилобоку.

«…Все одно к одному. Поневоле раздумаешься: а стоит ли? Давай напрямую, Кривошеин: ведь можешь гробануться в этом опыте. Очень просто, по своей же статистике удачных и неудачных опытов. Наука наукой, методика методикой, но с первого раза никогда как следует не получается – закон старый. А ошибка в этом опыте – неиспорченный образец.

Ведь выходит, что я полезу в бак просто как узкий специалист по этому делу. Такая у меня специальность – как у Феди Загребняка криотронные пленки. Но могу и не лезть, никто не заставит… Смешно: просто из-за неудачно сложившейся специальности погружаться в эту сомнительную среду, которая запросто растворяет живые организмы! Из-за людей? Да ну их! Что мне – больше других надо? Буду жить спокойно и для себя. И будет хорошо.

…И все станет ясно – последней холодной ясностью подлеца. И всю жизнь придется оправдывать свое отступление тем, что все люди такие, не лучше тебя, а еще хуже, все живут только для себя. И придется поскорее избавиться от всех надежд и мечтаний о лучшем, чтобы не напоминали они тебе: ты продал! Ты продал и не вправе ждать от людей ничего хорошего.

И тогда совсем холодно станет жить на свете…»

Старшина Головорезов что-то спрашивал.

– Что?

– Я говорю, смена скоро будет, товарищ капитан? Ведь в двадцать два ноль-ноль заступил.

– Неужели не выспались? – весело сощурил на него глаза Онисимов. – Час-полтора поскучать вам еще придется, потом снимут – обещаю. Ключи я возьму с собой, так надежнее. Никого сюда не пускайте!