Должность во Вселенной. Время больших отрицаний - Владимир Савченко

Сам Анатолий Андреевич, хотя большинство снимков были делом его рук, названий им не придумывал: они его – а равно и номера или индексы при них – как-то не интересовали. Он держался взгляда, что для восприятия единого не только не надо присваивать названия новым образам, порожденным им, но невредно и позабыть названия для «Земли», для «Солнца», «времени», «пространства», «жизни»… Зачем этикетки первичному! Впрочем, мысль эту – как и большинство своих получувств-полумыслей – он пока не высказывал.

И жене своей Анатолий Андреевич до сих пор и словом не обмолвился о Меняющейся Вселенной, чтобы она не стала наставлять: что ему там делать и как себя вести.

Он совершил полный круг по коридору, чтобы пропитаться соответствующим настроением.

V

В просмотровом зале, куда он после этого вошел, настроение ему в два счета испортили, вернули в мелкость, в прозу. Здесь Любарский и Буров прокручивали вчерашнюю добычу в MB.

– Плохо, Анатолий Андреевич! – вместо приветствия встретил его возгласом завлаб. – Просто никуда не годится, зря поднимались. Смотрите сами!

Васюк посмотрел на экран – и почувствовал свою вину.

…Как-то так вышло, что в лаборатории на него сваливали все фото- и кинодела, включая и самые малопривлекательные, многочасовую возню в темной комнате над бачками и ваннами с реактивами, от чьих испарений потом болела печень. Одни напирали – не без улыбки – на историческую преемственность от его подвига в Таращанске: кому же, мол, как не тебе? – хотя, стоит заметить, после школьных лет то был первый фотоопыт Анатолия Андреевича (и аппарата не имел своего, пришлось позаимствовать в универмаге). Другие без всяких улыбок считали само собой разумеющимся, что Васюком-Басистовым можно затыкать любую дыру.

– Но ведь строго-то говоря, Анатолий Андреич, по вашей специальности «механизация животноводства» у нас здесь в самом деле пока ничего нет! – заявил на его робкий протест Буров, который благодаря своим электронным новшествам забирал все большую власть в лаборатории. – А кому-то ведь надо…

А сегодня как раз и выяснилось, что его неопытность и непрофессиональность в данном вопросе обернулись неприятностью: высокочувствительные – и в ультрафиолетовой части спектра, в которой наиболее выразительно проявляют себя вещественные образования в MB, – кинопленки с отснятыми во вчерашнем подъеме Буровым и Панкратовым галактиками и звездами (в процессе их эволюции!) дали вуаль. На экране сейчас мельтешило бог знает что.

Остановили проектор, включили свет, стали разбираться. И скоро выяснили, что качество обработки пленок Васюком в этой беде не повинно, что причина глупее и постыднее: забыли – и он забыл! – о сроке годности. У чувствительных пленок он короткий, менее года. И за трое суток, минувших с момента, когда Альтер Абрамович, гордый своим снабженческим подвигом, доставил сюда триста пятьдесят километровых кассет («И лучше не спрашивайте, ребята, как я их добыл: шестьдесят тысяч по безналичному расчету, так это, между нами, еще далеко не все!»), срок этот – при ускорении сто пятьдесят – с лихвой перекрылся. В первые подъемы на них сняли отличные фильмы об MB.

Самое скверное, что пропали и более трехсот неиспользованных кассет. Медленно привыкают люди к новому, косность где-нибудь да просочится: они давно усвоили, что за день наверху можно выполнить работу многих месяцев, что еще выше, в ядре, за секунды сотворяются и разрушаются вселенные… а применительно к хранению фототовара, к сроку его годности, трое суток в умах всех так и остались тремя сутками.

– И в холодильник не догадались сунуть кассеты-то, – раздраженно ворчал Любарский.

– А что мы теперь Альтеру скажем? – вступил Буров. – Эти надо списывать, просить у него новые… н-да!

Они злились сейчас друг на друга, на снабженца – и вообще на жизнь.

– Но главное: с чем мы сегодня вверх поднимемся? – расстроенно потер лысину Варфоломей Дормидонтович. – С пустыми киноаппаратами?

– Это-то как раз ничего, – сказал Буров. – Сегодня у вас испытательный подъем. Освоение боковых перемещений и слежение.

– А «пространственные линзы»? – спросил Любарский.

– Еще не готовы электроды… и схема.

Буров лукавил: с «линзами» и электрическим управлением ими у него все было исполнено. Но он сейчас вынашивал замысел, которым не хотел делиться, – и кое-что придерживал для себя.

Так они перешли к другому делу. Поднялись на крышу, Витя показал им новые приставки и изменения в управляющем блоке кабины.

– Вот, – говорил он с некоторой горделивостью, – теперь ведущий будет, как пилот в реактивном истребителе. Только ногой не газок выжимать, а пространство-время… Левая педаль – пространство: нажать – «вперед», отпустить – «назад»; а правая – время: нажать – «ускорение», отпускать – «замедление»… Это, понятно, в пределах одного диапазона неоднородности, а переключение диапазонов, как и было, на пульте…

– Надо бы и переключение диапазонов вывести на ручку, как в автомобиле скорости переключают, – вставил Любарский.

– Мелко плаваете, экс-доцент, – не без спесивости ответствовал Буров, – переключение скоростей!.. Вот вам не ручка, а ручища, штурвал боковых перемещений. Ею вы будете смещать кабину наверху… а верней, изгибать «электрическую трубу» в любую сторону, в какую отклоните.

Между педалей из пола кабины торчала теперь штурвальная колонка с сектором, добытая явно с какого-то списанного самолета. Варфоломей Дормидонтович забрался в кресло, понажимал педали, поворочал штурвалом, с одобрением поглядел на Бурова:

– Лихо! Это нужно освоить.

Тем временем на крышу поднялись еще двое. Сначала, собственно, из люка показались длиннющие, метров по шесть, сваренные из уголков штанги, а затем и те, кто их нес: Ястребов и его помощник. Они сложили ношу у ограды и, разминая сигареты, подошли к инженерам – перекурить, покалякать.

– И что это будет? – кивнул в сторону штанг Любарский, пожимая руку Герману Ивановичу.

– Эт-та?.. – Механик достал из кармашка в комбинезоне чертежик, развернул, прочел медленно: – «Координатный регистратор метапульсаций». Заказ и эскиз самого Валерьяна Вениами… На концах укрепим сейчас фотоэлементные счетчики, расставим от башни на четыре стороны.

– А! – мотнул головой Варфоломей Дормидонтович. – Давно надо.

– Последняя моя морока, – неспешно продолжал Ястребов. – И на крышу, может, последний раз вылез…

Герман Иванович уже выглядел стариком: погрузнел, поседел, в характере появилось созерцательное добродушие, стал разговорчив. Он все более настраивался на заслуженный отдых. «Пенсия у меня будет под верхний предел, очередь на „Волгу“ вот-вот… Эх, и поезжу по всяким местам! А вы тут дальше вкалывайте без меня».

Когда они отошли, Буров задиристо обратился к Любарскому:

– Что за «координатор метапульсаций», не могли бы вы мне объяснить?

– Они в ядре возникают всякий раз на новом месте. Со сдвигами. Вот и надо бы хоть по двум измерениям с нашей крыши засекать координаты «штормов», чтобы потом рассмотреть последовательность скачков.