Корректировщики - Светлана Прокопчик

29 октября 2081 года, среда

Селенград

— Ну что, Игорь Юрьевич, — Моравлин поднялся, — не скрою, работать с вами было очень, очень интересно.

Савельеву было грустно, и он не очень-то старался это скрыть. Обнял Моравлина, к которому за четыре года привык, как к брату:

— Не забывайте нас.

— Да уж… — Моравлин сдержанно усмехнулся.

До старта стратолета оставалось десять минут. Жена и дочь Моравлина давно ушли на посадку в сопровождении угрюмого Ильи. Парень оставался в Селенграде. Он учился на втором курсе Академии Внеземелья, уже три года работал в Службе и на этом основании считал себя взрослым. Но горечь от расставания с родителями скрыть не смог.

— Приглядите за моим балбесом, — тихо попросил Моравлин.

Савельев торопливо кивнул, стараясь не замечать боли в глазах Моравлина.

Четыре года они работали вместе. За четыре года их усилиями Бурятское региональное управление выбилось в десятку лучших по Союзу. Савельев приехал сюда майором, а через полгода будет полковником. Но останется здесь до самой пенсии. А Моравлина отзывали обратно, в Московье. На место ведущего прогнозиста Центрального управления. Реабилитировали, значит. Вместо него уже прислали молодого, по совместительству являвшегося врачом-психиатром, прогнозиста из Петербурга. Хороший парень, из настоящих евреев, — черный, кучерявый и веснушчатый, с огромными печальными глазами, наивными, как у ребенка. Как он сам говорил, “евреи бывают двух видов. Все они любят считать. Так первый вид считает деньги, второй — цифры. Из первых выходят циники-ростовщики, из вторых — романтики-ученые”. Звали его Алексей Альбертович Лихенсон. Ребята тут же перекрестили его в Лоханыча. Лихенсон совершенно не обиделся, даже обрадовался. “Когда люди дают тебе кличку, это значит, что они признали тебя своим и хотят поучаствовать в твоей судьбе. Лучшего способа соучастия, чем присвоение нового имени, еще никто за всю историю человечества не придумал. Потому-то так часто влюбленные и члены масонских лож выдумывают друг для друга необычные имена: это подчеркивает особую доверительность их отношений”, — сказал он.

— Я знаю, вы меня осуждаете за то, что я бросил сына, — неуверенно, тоскливо сказал Моравлин. — Наверное, вы правы. Только я не могу больше жить в этом страхе. Каждое утро он уходит в Академию, а я думаю: вот позвонят мне через два часа и скажут — “погиб во время инициации”. Пусть уж, если это случится, я хоть не буду видеть. Чтоб в довершение не понять, что я не могу его спасти. Больше не хочу, чтоб от меня что-то зависело.

— Вы звоните, если что, — сказал Савельев.

— Обязательно. И… вот еще что. Насчет Вещего. Я договорюсь в Центре, чтоб аппаратуру заменили. С нашей техникой все-таки шанс на удачу маловат. А рисковать нельзя. Если мы ошибемся, или не выдержим…

Савельев покачал головой. Посмотрел Моравлину в глаза:

— Мы выдержим. И мы не ошибемся.

Моравлин ушел на посадку. Савельев дождался его сына, вместе постояли, пока стратолет стартовал. Снаружи выл пронизывающий ветер, несущий тучи ледяной крупы. Подняли воротники, но, пока добрались до монорельса, соединявшего стратопорт в Улан-Удэ с Селенградом, за шиворот успело насыпаться порядочно снежных иголок. Было тоскливо и ужасно хотелось напиться.

* * *

03 марта 2082 года, вторник

Селенград

Спокойно попить чайку Илье не удалось. Приехал вдрызг расстроенный Бондарчук:

— Все.

— Что — все? — не понял Илья.

— Потеряли стихийника.

— Опять?!

Чай пить расхотелось. И настроение из неплохого превратилось в отвратительное.

— Утром был “рутовый” разряд. Слабый, на половинку ступени, — жаловался Бондарчук. — Сигнал размытый. Только и удалось определить, что в районе первого корпуса Академии. А там народу — полторы тыщи. Я, по правде говоря, рассчитывал, что у нас хоть три дня в запасе есть, обычно ж между первым пробоем и инициацией вообще неделя как минимум проходит… Илюх, ну ведь правда, да?! Всегда было время на работу. Кто ж знал, что он через шесть часов… Ну, и все. Набрал полуторную ступень и завис. И сигнал опять неровный. Там двенадцать жилых корпусов в этом месте! Локализовать — никак.

— Сколько он в Поле?

Бондарчук только махнул рукой:

— Два часа. Да нет, труба дело. Сигнал уже слабеет. Все, не вытащим. Ну, ты сам подумай: сколько нам эти корпуса шерстить!

Бондарчук поплелся жаловаться на жизнь к Савельеву. Илья остался в дежурке, втайне надеясь, что Савельев сейчас прикрикнет на Бондарчука, тот возьмет себя в руки, и начнется работа. Два часа — еще не так много. В конце концов, выживали же как-то эпические корректировщики!

Его надежды оправдались в том смысле, что Савельев действительно распорядился искать. “Вручную”, обходя с мобильным сканером все двенадцать жилых корпусов.

На выходе Илья, Бондарчук и Лоханыч — присутствие врача на таких выездах обязательно — столкнулись с милицией. Наряд волок убитого горем роботехника то ли со второго, то ли с третьего курса.

— Я его убил! — стонал тот, размазывая по лицу слезы. — Я не хотел, честно!

В первую секунду Илья подумал, что вот он — стихийный “рут”, за которым они собрались ехать. Оказалось, наоборот.

— Сдается, ваш клиент, — сказал милицейский лейтенант. — Несет такое, что его или к вам, или к психиатру. Вы посмотрите, мы на месте происшествия еще не были, если он ваш — вы и возитесь.

Делать нечего, Илья взялся опрашивать клиента. Опрос показал следующее: доставленный под конвоем Кирилл Прохорцев, студент второго курса роботехнического факультета Академии Внеземелья, поссорился со своим однокурсником Юрием Семеновым из-за девушки. После уроков Юрий поехал с Кириллом “поговорить”. Выбрали укромный уголок. Потом Кирилл ничего не помнил.