Человек-Паук. Вечная юность - Стефан Петручо

– А Сильвермэйн?

– Его завалило, а может, он... Не знаю. Я не смог отыскать его. Поверьте, я пытался, но в огне не разглядел ничего, – он скрестил руки на груди. – А вот вас, в отличие от него, нашел легче легкого. За это время вы могли бы уже покинуть город.

Ванесса протянула ему скрижаль.

– Я решила отдать ее тебе.

Он принял древний камень.

– Я с самого начала именно это и предложил бы, но надеялся, что на вас, так сказать, снизойдет озарение.

Ванесса кивнула.

– Я не сомневалась в твоих словах, когда ты объяснял, как действует этот эликсир, но окончательно поняла, во что превратился Сильвермэйн, только когда он бросился в огонь. Такой судьбы я не пожелала бы никому, а мужу – тем более. Придется искать другой выход.

– Жаль, что не могу пожелать вам удачи в этом, но... Сами понимаете.

Ванесса понимала его. Прекрасно понимала. Однако она надеялась: когда-нибудь ей удастся доказать, что он неправ, когда-нибудь весь мир увидит мужа таким же, каким видит его она.

Повернувшись к ней спиной, Человек-Паук спрятал камень обратно в серебристый футляр. Усталость и боль так притупили его бдительность, что Ванессе легко удалось незаметно отступить в тень и скрыться.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ТО БЫЛО далеко не первое утро, проведенное Питером Паркером в борьбе с болью во всем теле. И уж точно не последнее – на этот счет он не питал никаких иллюзий. Скрижаль он передал в ЩИТ и решил, что даже знать не желает, куда они ее денут.

В конце концов, Ванесса Фиск была права. Эликсир древней скрижали был слишком опасен для любого, в том числе и для тети Мэй.

«Все Сильвермэйновы записи обо мне уничтожены вместе со складом. И, если он как-то ухитрился остаться в живых, то, скорее всего, даже не вспомнит о Питере Паркере».

Но облегчения от мысли о нерушимости его тайны хватило ненадолго – лишь до тех пор, пока Питера вновь не охватило беспокойство за тетю Мэй. К счастью, день был свободен от лекций, и Питер вполне мог посвятить его своим прямым обязанностям – заботам о ней.

«А если Анне Уотсон захочется все это время испепелять меня взглядом, пускай. Какая разница, что думают обо мне другие? Впрочем, разница, может, и есть... но я привыкну».

Вот только сначала ему предстояло нанести еще один визит, и откладывать это было нельзя.

Конечно, Питер был готов к неприязни со стороны профессора Блэнтона. Но стоило ему постучать по косяку распахнутой двери в его кабинет, лицо профессора сделалось таким, точно он готов броситься в окно, лишь бы убраться подальше.

– Прошу прощения! Профессор, я не хотел вас напугать. Пожалуйста, уделите мне немного времени.

Блэнтон кивнул.

– Входите, Питер. У меня... через пять минут лекция, но... если хотите, я отменю ее. Боже милостивый, вы ведь не собираетесь оставить у меня на хранение выручку от торговли наркотиками?..

Говоря, он то и дело поглядывал через плечо Питера, словно опасаясь, что за его спиной вот-вот появится Сильвио Манфреди.

От изумления Питер вытаращил глаза.

– Нет! Ничего подобного! Совсем наоборот! Я хотел сказать, чтоб вы не волновались и не делали для меня никаких исключений! Мне ничего такого не нужно. То есть ничего сверх того, что вы сделали бы для любого другого студента.

Блэнтон поднял бровь.

– Что ж, Питер, это весьма... благородно, но – что, если... некоторые... не разделяют вашей этики?

– Об этом я и хотел сказать. Ни для кого не секрет, что я фотографирую Человека-Паука. Бандиты, угрожавшие вам, пытались воспользоваться мной, чтобы добраться до него. Поверьте, сэр: я и предположить не мог, что они вздумают давить на вас. Но Человек-Паук уверяет, что все кончено. Плохих парней больше нет, и я очень-очень сожалею, что эта история коснулась вас.

Блэнтон не спешил успокаиваться, но, по крайней мере, больше не выглядел так, будто готов спрятаться под стол.

– И, если вы хотите провалить меня на экзаменах или снова потребуете временно отстранить меня от учебы, я пойму вас целиком и полностью. Я бесконечно благодарен за предоставленные мне возможности, но понимаю, что был ужасным студентом, и готов понести заслуженное наказание.

Подняв красную ручку, Блэнтон постучал ею о стол.

– Их больше нет? Вы уверены?

– Абсолютно. Слово даю!

Блэнтон задумался, опустил взгляд к работе, которую проверял до прихода Питера, и крест- накрест перечеркнул красными чернилами решение первой задачи. Похоже, это доставило ему удовольствие: вновь подняв взгляд, он сделался гораздо больше похожим на себя прежнего.

«Минутку. Уж не моя ли это работа?»

– Мистер Паркер, ваша тетя серьезно больна, а я – не какое-нибудь чудовище. Кроме этого, в дисциплинарном комитете решат, что я выжил из ума, если я вновь обращусь к ним с требованием, которое сам же только вчера отозвал. Все останется без дальнейших последствий, и предоставленная мной отсрочка – в силе.

– Ура!

– Но учтите: больше отсрочек не будет.

– Я понимаю. Благодарю вас.

С этими словами Питер тихонько покинул кабинет, но не успел пройти и половины коридора, как в кармане зажужжал телефон. Сообщение из госпиталя... Немедленно перезвонить... Зачем? Неужели...

«Нет. Нет, нет, нет...»

Палец, потянувшийся к строке быстрого набора, будто увяз в густой патоке. Казалось, каждая пауза между гудками тянется целую жизнь. К счастью, объясняться с дежурной медсестрой не пришлось: трубку снял сам доктор Бромвелл.

– Хорошие новости, Питер! «Обетихоль» действует превосходно. Билирубин уже в норме, и завтра утром мы выведем ее из комы.

Питер встряхнул головой. Уж не ослышался ли он?

– То есть опасность миновала?

– Э-э... да.

Облегчение накрыло Питера с головой так внезапно, что он не удержался от радостного смеха.

– Фантастика! Но, док, я ничего не понимаю. «Обетихоль» – это ведь то самое экспериментальное средство, верно?

– Да, конечно. Твоя тетя подписала согласие на любые процедуры перед тем, как мы погрузили ее в искусственную кому.

– Но нам же нечем заплатить. Не могу поверить, что в страховой компании вдруг передумали.

– Нет. Лечение оплачено Ванессой Фиск. Она оставила тебе записку. Там сказано, что ты со своей стороны выполнил какой-то договор наилучшим образом, хотя результат и не оправдал ее надежд.

«Марко был прав. Она – классная леди!»

* * *

ВАНЕССА ФИСК не слышала ничего, кроме шипения аппарата искусственного дыхания, и не видела ничего, кроме мерно вздымающейся и опадающей груди мужа. Расправив плечи, выпрямив спину, она застыла в роскошном кресле у его кровати и думала лишь об одном. Быть может, он все-таки здесь? Быть может, вопреки всем ее сомнениям, сумеет услышать ее?