Свет - Майкл Джон Харрисон

Майкл и Анна Кэрни снова ехали на север от Нью-Йорка. Акцент у них был английский, одежда — свежая и чистая, выражение лиц — слегка озабоченное. На сей раз они двигались без спешки. Кэрни выбрал пункт проката в спальнике и арендовал там серый «БМВ». Они побездельничали немного на Лонг-Айленде, затем вернулись на материк и двинулись дальше на север вдоль береговой линии, углубляясь в Массачусетс.

Они останавливались поглазеть на все сколько-нибудь интересное, все, упомянутое на дорожных указателях. Случалось это нечасто, если не считать остановок у моря. Кэрни чувствовал себя внезапно провалившимся в прошлое: бороздя блошиные рынки и секонд-лавки в каждом городке по пути, он откапывал там зачитанные книги, древние видеопленки и восстановленные на CD альбомы, привязанность к которым он прежде никогда не осмеливался явить на публике. Назывались эти вещи «Незабвенный огонь»,[59]«Гончие любви»[60]или как-нибудь еще. Анна поглядывала на него искоса, когда восхищаясь, а когда недоумевая. Они ели трижды в день, зачастую в рыбных ресторанчиках у самой воды, и, хотя Анна набрала вес, она перестала жаловаться, что толстеет. Ночевали где придется, избегали мотелей, стараясь останавливаться в красочных частных домиках с питанием и ночлегом (владельцами оказывались либо красногубые лесбиянки на пенсии, либо вышедшие в тираж брокеры среднего возраста, бежавшие гнева Великого Бычьего Рынка). Настоящий английский мармелад. Чайки, прибой, перевернутые лодчонки-плоскодонки. Чистота и красота побережья.

В конце концов они снова оказались на Пляже Чудовища, где Кэрни снял комнату в обшитом досками коттеджике, с видом на океан через узкую дорогу и дюны. Внутри было голо, как на пляже: окна без штор, паркет потрескался, по углам висят связки высушенного тимьяна. Снаружи на серых досках еще удерживались под морским ветром следы бледно-голубой краски.

— По крайней мере, телевизор есть, — сказала Анна. — И мыши.

Потом спросила:

— Что мы тут делаем?

Кэрни не знал точного ответа.

— Думаю, прячемся.

По ночам ему все еще снились Брайан Тэйт и белая кошка, тающие свечным воском в зловонной духоте клетки Фарадея; но теперь, все чаще и чаще, сны помещали их в абсолютно бессмысленную обстановку. Принимая замысловато официальные сидячие позы, они кувыркались, улетая прочь в непроглядной тьме. Кошка выглядела бы элементом резного орнамента на деревянной полке, вот только размерами не уступала человеку. (Эта странная деталь масштаба сновидений, своеобразный автокомментарий сна, повергала Кэрни в яростное отчаяние — он испытывал резкое, неимоверно удручающее бессилие.) Не переставая кувыркаться, человек и кошка отдалялись, уменьшались в размерах и наконец, иератически жестикулируя, пропадали из виду на фоне медленных взрывов звезд и туманностей.

В сравнении с этим кончина Валентайна Спрэйка могла показаться малозначительной, хотя воспоминания о ней ничуть не утратили гротескности.

— Прячемся, — повторил Кэрни.

* * *

На третьем году учебы в Кембридже, еще до встречи с Анной или убийств, Кэрни однажды обнаружил, что смотрит в витрину книжного киоска по дороге в Тринити-колледж. Там находилась стопка поздравительных открыток с готовыми текстами, и в тот миг, когда Кэрни проходил мимо, открытки внезапно слились в его представлении с валявшимися на тротуаре автобусными билетами и банкоматными чеками. Внутреннее и внешнее пространство, витрина и улица, были продолжениями друг друга.

Он все еще путешествовал по велениям карт Таро. Двумя или тремя днями позже, где-то между Портсмутом и Чаринг-Кросс, поезд остановился на маршруте — сперва из-за ремонтных работ, потом из-за поломки. Кэрни задремал, но вскоре рывком пробудился. Поезд стоял, и он не понял, где находится, хотя, наверное, это была станция: пассажиры прохаживались снаружи, дыша горьковато-холодным воздухом, в их числе и двое священников с идеально-белыми, седыми до последнего волоска, как никогда не бывает у мирян, прическами. Он снова уснул, и ему привиделись утраченные услады Дома Дрока, но скоро проснулся в ужасающей уверенности, что вскрикнул от экстаза во сне. Наверное, его слышал весь вагон. Ему было двадцать, но будущее уже прояснилось. Если и дальше странствовать вот так, он вскоре превратится в типичного пассажира лондонского экспресса: храпящего человека средних лет с плохими зубами, при холщовом чемоданчике, — голова во сне откинута на подголовник и застыла в неудобной позе, разум расползается, как старый пуловер, все кругом неприятно и невыносимо.

То было последнее откровение. В его свете колода Таро, генератор откровений, представилась Кэрни ловушкой. Самая незначительная из карьер: путешествия, быть может нескончаемые, упакованные внутри колоды, словно во фрактальных измерениях, но среда откровений стала для него так же прозрачна, как витрина киоска, и слишком очевидна. Ему было двадцать, и чистенький желтый передок поезда «Интерсити», вылетающий на перрон в солнечное сияние, больше не преисполнял его душу восторгом. Он повидал слишком много душных хостелов и станционных кафешек. Он осуществил слишком много пересадок.

Сам того не зная, он готовился к великому переходу на следующий этап своей жизни.

* * *

— Прячемся? — переспросила Анна.

— Да.

Она подошла к нему совсем близко и села так, что он почувствовал тепло ее тела.

— Ты в этом уверен?

Вероятно, нет. Вероятно, он чего-то ждет. Каждый вечер, дождавшись, пока Анна заснет, он уходил на Пляж Чудовища и сидел там подолгу. Немезиды в кои-то веки было не видать. Что-то в их отношениях навеки переменилось. Впервые с момента первой встречи Кэрни, даром что его трясло от страха при одной мысли, подначивал Шрэндер явиться. Почувствует ли он, как та остановилась рядом? Повернет ли она голову умным, как у птицы, движением — выслушать его? Поинтересуется ли, почему его пальто стелется по земле на манер фрака?